В это самое время Сидония Душке выступала в ежегодный поход. Дело в том, что каждый год в субботу, следующую за годовщиной ее прощания с Гельмутом, она отправлялась в маленькое кафе у железнодорожного переезда. Она надевала простой и немного безвкусный костюм, брызгала в скромный вырез своей блузки все теми же духами прошедших времен и медленно шла по вечно неизменной дороге. Дар воспоминания был исключительно силен в ней. Всю дорогу она пела и мурлыкала себе под нос. Улыбалась далям. В ритм мелодии «Хочу я или нет, но ты моя судьба» склоняла лицо на руку и говорила: «Дурочка ты, бедная, милая дурочка!»

Она относилась к себе с нежностью.

В кафе, где заранее заказывался столик, она только из приличия что-то ела. Затем медленно выпивала целую бутылку «Гейденгеймской лозы». После второго стаканчика, обычно бывало уже десять часов, она блаженно взглядывала на оркестр.

Музыканты, конечно, играли теперь совсем другие пьесы, чем в ту пору. Теперь это был джаз и прочее. Но кельнер приносил в оркестр записочку от старой девицы, что сидела в сторонке и улыбалась. В записочке были выражены три пожелания, и еще в нее была завернута одна марка. Когда звучала дрянная старая музыка, да еще звучала довольно фальшиво, потому что молодые музыканты не умели толком ее исполнять — ведь и музыка идет вперед,— многие пары оглядывались в изумлении, почему играют такое барахло, именно так они выражались. Тогда виолончелист указывал смычком на перезрелую барышню в углу, которая никого решительно не замечала и уже решительно ничего собой не представляла. И молодые танцоры кивали головой:

— Ах, эта!

И с грехом пополам смирялись.

В полночь Сидония съедала еще один бутерброд с анчоусом. В те времена, они, конечно, этого не едали, у Гельмута ведь было туговато с деньгами, да она бы и все равно не стала есть эти анчоусы, потому что ее поцелуи пахли бы рыбой. А кому это приятно? В час ночи, когда музыканты укладывали свои никелированные тромбоны и виолончель в футляры, изнутри обитые зеленой материей, и первый музыкант получал деньги от хозяина, которому он отвешивал такие почтительные поклоны, словно это не он, а хозяин играл семь часов подряд, швейцар подавал Сидонии пальто. И она опять шла по узкой полоске травы между дорожками, пешеходной и велосипедной, вдоль живой изгороди. Ей повстречался какой-то пьяный, взглянул на нее и сказал: «Смотрите-ка, старуха Зима уже домой собралась. Доброй ночи, мамаша!»

Фрейлейн Душке слышала эти слова, но они не вошли в нее, потому что внутри у нее был Гельмут и еще «Гейденгеймская лоза», и оба эти ингредиента до отказа переполняли ее.

Она все еще улыбалась далекому Сириусу, когда дверь, испустив глубокий вздох, отворилась. Наверху, под самой крышей, ее кровать была покрыта чистым бельем. Белоснежным и прохладным. На нем еще виднелись заглаженные сгибы. Сидония, хихикнув, сказала ребячливо:

— В моем гнездышке мягкие перышки!

Когда, усталая, она уже лежала под непорочно чистым полотном, по ее летосчислению начался новый год.

У агента Кампфа все еще горел ночник. Восьмой час подряд. Наверно, они просто забыли его погасить. Впрочем, у них с электрической компанией был договор на определенную сумму. А в таком случае это не существенно.

Леонард Кни не раз уже думал, что носы у взрослых окончательно и бесповоротно захирели. Только, конечно, не у Вивиани, у этого всем носам нос. Разве запах не говорит человеку больше, чем, скажем, вид или вкус? Когда ему, Леонарду, стукнет сто лет, он давно позабудет вид своей школы. Но запах — никогда. Или запах лестницы в их доме. Или же аромат, когда ты, лежа на животе, нюхаешь травы, или, наконец, запах бабушкиного синего фартука. А вот летом нырнешь в Изар, и в нос тебе попадает вода! Это уж совсем интересно! Она пахнет юностью и мелкими рачками под камнями и чуть-чуть тем, что можно и утонуть, и тогда надо скорее нащупать дно под ногами и звонко кричать, словно тебе щекочут шею. Все дети это понимают, и только взрослые с дурацким видом спрашивают: «Ну чего ты орешь, скажи на милость?»

Но носы у взрослых, решил Лео, существуют только для того, чтобы не сваливались очки да еще чтоб было что совать в носовой платок.

В школе, где учился Лео, пахло, как во всех школах средних широт. Олифой, таблицей умножения, списанным у соседа домашним заданием и грифельной пылью. И еще страхом. Всегда немножко тянуло страхом. В девчоночьих классах стоял запах сладкий, затхлый и неопределенный. Учитель Целлер припахивал бамбуком, немножко кожей, бумагой и еще своей домоправительницей, которая иногда приносила ему обед и в свою очередь пахла сентябрем. А фрейлейн Мюллер из девчоночьего шестого «Б», получившая приз за прыжок в высоту на состязаниях в Ашафенбурге, где прыгало много девиц, прямо-таки пахла рекордами и профессиональным гимнастическим объединением. Итак, все имело свой запах — учителя, залы и чернила.

Леонард сидел у окна на третьей парте рядом с Фрицем Фикентшером. Перед ними — Эрвин Шваб, торговец бутербродами, а также Руди Пирцер, у которого бывали припадки, потому что сердце у него билось неправильно и все время отставало, как школьные часы. В том же классе учились Биви Леер и Рупп меньшой. Наци Кестл ходил в следующий класс, а «большие» Гиммельрейхи были протестанты, их мать, правда, принадлежала к римской церкви, но им от этого было ни жарко, ни холодно, как, смеясь, говорили они. На крышке парты, за которой сидел Лео, ножом было вырезано «Месть». А весь ее край был испещрен зарубками: это двадцать лет назад постарался некий школьник, по имени Мартин Вааге, — после порки он каждый раз делал зарубку. Зарубок было очень много, но Лео Кни, разумеется, понятия не имел, что они означают. Ведь Мартин Вааге по годам мог бы быть его отцом.

Крышка чернильницы на парте ученика Кни, цинковая крышка, которая откидывалась, так что становилось видно стеклянное горлышко чернильного пузырька, тоже была изукрашена. На ней, видимо перочинным ножом, было выгравировано: «Memento mori»[5] Дело рук одного школьника, звавшегося Иоганн Фрейденрейх и двадцати одного году от роду погибшего в уличной катастрофе. Эту надпись он сделал после того, как под партой прочитал до конца про Виннетоу, том 2, где уже скончался благородный краснокожий. Латинскую премудрость он почерпнул из исповедальной записки. На ней стояло это речение, пониже, в скобках, переведенное на немецкий язык.