В первые годы, еще до рождения Лита, Тала поднималась к нему, молча сидела в глубоком кресле у окна, наблюдая. Давала советы. Однако к Камню своему, лежащему в ее комнате в глубине ящика, не прикасалась. Складывалось впечатление, что он совершенно безразличен ей, что та работа, которую когда-то взахлеб, забыв про сон и еду, делали все четверо, совсем ее не интересует. А может, это была память, которую Тала сознательно загоняла внутрь, запрещая себе вспоминать. Однажды Тирайн спросил ее осторожно:

– А Камень?

– Что Камень? – рассеянно отозвалась Тала.

– Ты будешь продолжать работу?

– Не знаю, - ответила она равнодушно. – Зачем?

Тирайн внимательно посмотрел на нее.

– Зачем? – повторила Тала.
– Мы все равно не закончим. Саа нет. Кервина нет. Камни их неизвестно где.

Тирайн вздохнул – и умолк, отводя взгляд.

Больше на эту тему они не разговаривали.

Когда родился сын, Тала перестала приходить в лабораторию. И вовсе не потому, что не хватало времени. Она любила сына больше всех на свете и никакая цена за его появление не казалась ей чрезмерной. Но как ни оправданна была ее потеря, все-таки слишком обидно и больно оказалось смотреть на то, чего ты лишена, лишена насовсем. Теперь она могла видеть только внешние проявления; внутренняя сила того, что делал ее муж, оказалась от нее скрыта. И видеть, и понимать это было для нее мучительно.

Впервые Тала до конца поняла, что потеряла, через неделю после рождения Лита, когда, зайдя вечером в гостиную, привычным жестом хотела зажечь свечи в большом кованом подсвечнике – и не смогла. Обычные, почти инстинктивные движения стали чужими и мучительными, судорогой свели пальцы. Тала удивленно прислушалась к себе. Пустота внутри отозвалась тяжелым молчанием. Женщина еще раз повела пальцами – тщетно. Пустота ответила нахальной усмешкой. Тала опустилась на диван. Она знала, что так случится, но не предполагала, что это случится – так.

Потом были долгие дни мучительной сосредоточенности, отчаянных попыток разжечь огонь в очаге, почувствовать солнечный жар, увидеть юрких ящериц в пламени свечи. Часами просиживала она на ковре у камина, а он оставался холодным и темным. На диво быстро оправившись после родов, Тала долго не могла привыкнуть к новому своему бессилию; не плакала – молчала каменно и тяжело и почти не подходила к сыну, беря его на руки только чтобы покормить. Тирайн не трогал ее – только поглядывал сочувственно, но это сочувствие резало душу страшнее самой тяжелой ненависти или презрения. Потерять себя. Перестать быть магом. Что может быть страшнее?

Впервые осознала Огненная, почему все известные из истории женщины-маги не имели семьи. Почему все они, добившись славы и почета, так и остались одинокими. Они сделали свой выбор. Интересно, хотели ли они иметь детей? Хотели, наверное, и могли бы, но побоялись. Побоялись неизвестности и риска. Никто из них не знает, обойдет ли ее судьба или накажет – лишением Дара, лишением жизни… Тала горько усмехалась. Вот и она… тоже. Вырвана из мира. Вырвана из жизни. Никто, никчемная. Калека.

Отчаяние кончилось внезапно, когда Литу минуло четыре месяца. В те ночи Тала почти не спала; то лежала, глядя в темноту, то вскакивала и подходила к кроватке сына, вглядываясь в младенческое безмятежное личико. В какую-то секунду она ощутила, что ненавидит малыша, что хочет, чтобы его не было. Медленно, спокойно взяла подушку, наклонилась. Если этого существа не будет, все станет, как прежде. Подушка опускалась все ниже… Лит сонно заворочался и всхлипнул. Тала вздрогнула, выронила подушку; глухой шум падения отрезвил ее, она поняла, ЧТО только что едва не натворила. И испугалась этому. Упала на колени возле колыбели и – впервые за все эти месяцы – заплакала, глухо, сдавленно, чтобы не разбудить малыша. Лит посапывал, временами улыбаясь, и тихо покряхтывал. Тала схватила его на руки, покрывая поцелуями маленькие щеки, прижимала к себе и кружила, кружила по комнате. И так и уснула с маленьким комочком в обнимку поперек широкой кровати.

Проснувшись утром, она подняла голову. Солнечные лучи били сквозь занавеси, растекались по полу, плясали зайчиками по стенам. Один зайчик проскакал по подушке и коснулся щеки. Тала кожей ощутила тепло и поняла, что отчаяние отступило. Жизнь продолжалась...

Бывшая Огненная еще могла, конечно, дать совет или что-то объяснить – в конце концов, теоретическая подготовка никуда не делась, и знания, полученные в Гильдии и в Академии, могли принести – и приносили им обоим – немалую пользу. Но Тала понимала, что здесь, на этой выжженной солнцем земле, теория бесполезна. Здесь практика нужна, здесь ценили умение разжечь огонь, а не вывести из этого процесса теоретическую формулу. Была бы она магом Воды… Воды здесь отчаянно не хватало. Вода здесь ценилась. Ах, если бы был жив Кервин, вздыхал порой Тирайн.

По утрам Тала заходила в его кабинет. В отсутствие хозяина долго-долго рассматривала книги, таблицы Земных рун и сочетаний, карты Таннады, испещренные понятными каждому Земному знаками. Трогала пальцами хрустальный кубок, задумчиво поглаживала маленькую спиртовку. Однажды открыла маленький ящик в глубине стола и доставала небольшую деревянную шкатулку. И, вытряхнув содержимое на ладонь, долго-долго любовалась поблескивающими на свету гранями. Надежда и гордость ее мужа… гордость троих мальчишек, вздумавших поиграть с Силами. Не оттого ли Силы решили указать им их место? Ведь из всех троих Тирайн был самым сдержанным… не слабым, нет. Но до того, что могли и умели Саадан и Кервин, не всегда дотягивался Тирайн. Не оттого ли его – единственного – пощадили?

Несколько раз князь ездил в Инатту, в Гильдию. С одним из магов, пожилым и опытным Верреном, Тирайн регулярно переписывался – и, видно, немало ценных советов содержалось в этих письмах.

Из одной своей поездки – малышу Литу было тогда полтора года – Тирайн вернулся задумчивым и возбужденным. Талан не стала расспрашивать мужа; захочет – расскажет. После той поездки маленький многогранник переселился из потайного ящичка на стол.

– Я уж думала, ты забыл про него, - сказала Тала.