Въезжал в страну стихов

Под тяжкий вопль набата.

На мне армяк мужицкий,

А в руке -

Не жезл, не нож,

Не свод приговорений,

А до сих пор не изданный никем

Посмертно

Том моих стихотворений.

Вокруг галдеж

И ожиданья зуд.

И начал я о доле человечьей.

И плавилась людская боль в грозу,

Иное все сметая и увеча.

* * *

О близком,

Об утраченном,

О давнем,

Нисколько ничего не утая,

Я расскажу тебе,

Моя исповедальня,

И в тишь и в бурю

Спутница моя.

Я расскажу,

Как самое простое,

О тяжкой драке

171

Разума и чувств,

Чтоб каждою

Протоптанной строкою

Стать по уму для всех,

Как по плечу.

О радостях

Прозрачных и туманных,

Об океанах северной тоски,

О не заживших ссадинах и ранах,

Что жгут,

Как аравийские пески.

* * *

Смеющиеся рты. Не люди, а гримасы,

Глазея на меня, стоят на берегу.

А я на их глазах – беспомощною массой –

Никак не утону и выплыть не могу.

Но это только сон, но это только снится,

Когда я сам с собой лежу, глаза смежив.

И прошлое, как пыль, садится на ресницы,

Года и дни идут - и так проходит жизнь.

БУДТО

Пою.

И до рези в ушах

не слышно голос мой.

Так поет лишь душа

или, освещенный факелом тоски,

в ночи

кричит немой.

Аплодисменты... Аплодисменты...

Это аплодируют мне,

смещаются руки и лица.

Но я их только вижу, как во сне,

или как взмахи крыльев,

когда осенью улетают птицы.

Плачу,

а по щекам моим

вместо слез

только тени их скачут,

только видения.

Смеюсь, запрокидывая голову.

Смех жизнерадостен и искрист.

А рот почему-то не могу раскрыть,

будто кто запаял его оловом.

И получается,

что кипением звуков, слов и чувств

я внутри самого себя клокочу,

как котёл на огне,

на котором манометра нет.

172

* * *

Я когда-то знал человека.

Он не стар. Не дожил до седин.

И хотел на кулачики с веком

Выйти драться один на один.

Только не соизмерил силы.

И удара не ждал - под дых.

Подкосило его, подкосило,

Как потоком густой воды.

И, как щепку в весеннюю паводь,

Понесло по подводным камням...

А ведь он не умеет плавать,

И до грусти похож на меня,

Что аж тело мне этим разливом

Прожигает до самой кости.

Неужели ж я вслед боязливо,

Глухо крикну: «Бродяга, прости!»

Ты же многим прощал и не это,

Да и это простишь все равно...

Но в ответ засмеялась где-то

Моя жизнь, обнимаясь с волной.

* * *

Стихи имеют вкусы и цвета.

Раз «белый» есть,

То значит есть и синий.

А у меня порой бывает так:

Пишу на чае и на эфедрине.

Но грусти в этом нет. Как нет и бед.

В краю безмолвья, вьюг и безголосья

Я лишь хочу успеть в самом себе

Скосить стихов последние колосья,

Чтоб не остались - если дунет осень,

Нежданная, безвременная вдруг -

На брошенном до пахоты покосе

На стебельках качаться на ветру.

* * *

В моих стихах

Осенний стылый шум,

Иль путник мнет

Дороги хлипкой жижу.

Но я о солнце

Изредка пишу

Лишь потому,

Что сам его не вижу.

Во мне душа

Сорокой на колу

Сидит, как спит

С закрытыми глазами.

И путь пролег

Под грустным светом лун,

173

Где в полночь

Тихо-тихо плачет заметь.

О чем она -

То плачет, то поет?

Нельзя понять.

Но в том многоголосье

Мне кажется

Минувшее мое,

Как втоптанные

В пахоту колосья.

СМЕШНАЯ ГРУСТЬ

<