навыкате, набухшие веки, толстые щеки, жесткие, свисающие

усы, цвет кожи неровный, в красноватых пятнах.

В Париже он проводит четыре-пять месяцев в году, нигде

не бывает, встречается лишь кое с кем из друзей: берложья

жизнь у всех — и у него, и у Сен-Виктора, и у нас. Такое вынуж

денное и ничем не нарушаемое медвежье существование писа

телей XIX века производит странное впечатление, если вспом

нить, какую поистине светскую жизнь, на виду у всех, изоби

лующую приглашениями и знаками внимания, вели писатели

XVIII века, Дидро, или Вольтер, к которому аристократы того

времени приезжали с визитом в Ферне, или даже менее

знаменитые, модные авторы, вроде Кребильона-сына или Мар-

монтеля. Интереса к человеку, внимания к автору не стало

с приходом буржуазии к власти и провозглашением равенства.

Писатель — уже не член светского общества, не царит там

больше, даже вовсе туда не вхож. Среди всех пишущих я не

знаю ни одного, кто бывал бы в так называемом свете.

Такая перемена вызвана множеством причин. Когда у об

щества были свои установившиеся порядки и иерархия, то

204

сеньор, проникнутый гордым сознанием своего положения, не

завидовал писателю; он дружил с ним, так как талант ничего

общего не имел с его рангом и не задевал своим превосходством

его тщеславия. Притом в век сплина, век во вкусе Людовика XV,

когда дворянство получало жизненные блага уже готовыми и

быстро все проживало, пустота и незанятость ума были огромны,

и развлечение, которое сулила встреча с мыслящим человеком,

его беседа представляли большой интерес и высоко ценились.

На писателя смотрели как на редкостное зрелище, а его вдох

новенный ум щекотал эти пресыщенные, утонченные души.

Частые приглашения писателя к себе в дом, дружеский прием

его, ухаживание за ним ничуть не казались тогда слишком

большой ценой за удовольствие от такого общения.

Буржуазия все это упразднила. Основная страсть буржуа —

равенство. Писатель ущемляет ее: писатель пользуется большей

известностью, чем буржуа. Отсюда глухое озлобление, затаен

ная зависть. К тому же буржуазии, то есть большим семьям,

где все активны, заняты делом, где много детей, не до высоких

материй, хватает и газеты. Вот почему в наш век богатые бур¬

жуазные семьи дают пристанище только таким из образован

ных людей, как Вейс или Ампер, иными словами — шут или

чичероне *.

У одного моего приятеля есть сестра и есть сосед. Сестре

пора выходить замуж, соседу пора умирать. Сестре двадцать

шесть лет, у соседа — единственный сын. После смерти соседа

сыну достанется рента в тридцать тысяч ливров. И вот этот мой

приятель, заботливый брат, знакомится с соседом; сына обха

живают, ласкают, утешают, всячески заманивают... Видимо,

можно быть хорошим христианином и вести подобную игру.

Приятель мой ходит к обедне, трижды в год причащается, верит

в папу и даже в бога.

Сегодня он принес мне папку рисунков: рисунки сына со

седа. Притащил их мне, словно золото для пробы, просит опре

делить, талантлив ли молодой человек. Тридцати тысяч ливров

ренты ему недостаточно, он желает заполучить еще и гения,

способного приумножить капитал. Я уже отметил, что это забот

ливый брат...

14 мая.

Памфлет против ультрамонтанов опустился от Мишле до

Абу *. Памфлет, самое независимое и наиболее личное выра

жение свободомыслящего ума, кинжал, смелый и благородный,

205

как шпага, дерзкий застрельщик, готовый нанести удар и постра

дать за это, высказав иронию и негодование ума и совести,—

стал чем-то фальшивым, двусмысленным, инспирированным,

стал наемным провокатором, полицейским оружием. Памфлет,

творение дьявола,— наравне с комедией, и даже в большей

мере, слуга правительства, рупор его замыслов и угроз, опуб

ликованных, опровергнутых и затем отброшенных! Завтра, пос