Шрифт:
удовольствие, думаю, такое же наслаждение испытывают зна
токи музыки, слушая музыку Россини. < . . . >
212
Замок Круасси, с 12 по 26 августа.
< . . . > Тоска, глубокая, безнадежная. Время будто не дви
жется...
Вчера я сидел за одним концом большого стола, за другим
Эдмон беседовал с Терезой. Я ничего не слышал, но когда он ей
улыбался, невольно улыбался и я, и с тем же наклоном головы...
Никогда еще не было такого примера одной души в двух те
лах. < . . . >
Были у меня иллюзии, убеждения, горячность мысли, энту
зиазм души; теперь же я считаю, что ни одна мысль не стоит
даже пинка ногой в зад, — в мой по крайней мере. < . . . >
30 августа.
< . . . > Между Людовиком XV и Революцией, в те смутные,
тяжелые и горячие годы, когда собирались грозовые тучи, об
щество, в котором уже начиналось смешение классов, человече
ство, которое уже утрачивало установленные порядки под по
рывами ветра, несущего с собою иллюзии и пыль, — породили
целый рой, целый ливень новых людей, необычных, таинствен
ных, нелепых. Все общественное мнение, все, чем только можно
было еще дышать, оказалось во власти этих грандиозных ярма
рочных шутов, шарлатанов, чародеев, смутьянов, бешеных фак
тотумов, пасквилянтов, памфлетистов, выдумщиков различных
систем, афер и чудес. Каждый — ходячая алчность. Среди бела
дня дефилируют эти личности, эти индивидуальности, растущие,
как грибы, в сумерках отживающего мира, порождение рас
пада — кудесники и брехуны! Бомарше, Уврар — те же Люсьен
или Меркаде; Месмер со своей лоханью, Тевено де Моранд и
Аретино; Бриссо, Ленге, Калиостро; * и в этой комедии характе
ров, в этом цыганском таборе — шуты, великие рогоносцы,
Корнманы, поощряемые каламбурностью своей фамилии 1.
Это — первые признаки моровой язвы авантюристов в области
пера, валюты, языка, афер и так называемой универсальности,
носители которой шумят повсюду, заполняют Оперу, Дворец
кляузников, во всем проявляют пыл, пишут, создают газету и в
образе Фигаро предваряют Робера Макэра. < . . . >
< . . . > Возвращаясь в Париж, чувствуешь, вдыхаешь словно
остаток опьянения грубой силой, дошедшего до нас от позднего
1 Kornmann буквально значит рогоносец ( нем. ) .
213
Рима. В газетах — имена генералов, которые будут председа
тельствовать в государственных советах. В витринах нотных
магазинов — «Зуаво-полька», «Тюрко-полька»... Тюркосы! Вот
она, цивилизованная война! До чего докатилась война в
XIX веке? До озверения, до животной грубости, до того, что
пришлось расстрелять с полдюжины солдат, потому что они
разгромили публичный дом, и еще одного, потому что он непре
менно хотел поцеловать выставленную в окне парикмахерской
восковую красавицу, а когда хозяин воспротивился, чуть не
прикончил его. <...>
3 сентября.
Моя любовница тут, рядом, лежит, опьянев от абсента.
Я напоил ее, и она спит. Спит и разговаривает. Я слушаю, за
таив дыхание... Необычный голос производит странное впечат
ление, почти пугает; он — как бы сам по себе, слова безволь
ные, сонные, следуют медленно, акцент и интонация — как в
драмах, разыгрываемых на Бульваре. Вначале, мало-помалу,
слово за словом, от воспоминания к воспоминанию, она, словно
глазами памяти, всматривается в свою молодость, ее напряжен
ное внимание вызывает из ночи давно уснувшего прошлого то
предметы, то лица: «О! Он меня очень любил!.. Ведь говорили,
что у его матери дурной глаз... Кудри у него были такие свет
лые... Не суждено нам было... Мы сейчас были бы богаты,
правда?.. Не сделай этого мой отец... А коли так, тем хуже...
Не хочу и говорить...»