наконец, знаменитые люди XVIII века, головы в натуральную

величину по Латуру и другим... В этом мире нужно многое де

лать, многого хотеть: сосредоточенность на чем-либо одном —

скучно.

В последние дни от нас отвернулись старые друзья, кото

рые очень обижены, что мы не хотим с ними знаться, — из-за

банкета бывших воспитанников Бурбонского коллежа. Не за

быть в нашем романе эту характерную черту буржуазии — ма-

197

ния банкетов, общения со знаменитостями, волей случая ока

завшимися рядом с вами за столом или на школьной скамье;

все эти товарищеские ужины Национальной гвардии, эти сбо

рища, словопрения за десертом, эта комедия ораторов, устрои

телей все равно чего, эти всерьез принимаемые титулы распо

рядителей холодной телятиной, — словом, безумное стремле

ние буржуазии к представительству, жажда играть какую ни

на есть роль, занимать положение в обществе; я знал одного

буржуа, который добивался звания помощника мэра в Сю-

рене, — он этого достиг.

Для «Буржуазии» — тип отца Л..., получающего благодаря

своему положению сведения о заговорах и манифестах социа

листов: трус на своем посту, всегда испуганный, трепещущий,

разъяренный от страха. <...>

Тип для «Буржуазии»: госпожа Л..., причащается каждую

неделю, чтобы женить своего сына. С этим типом связать тип

священника-сводника, подыскивающего невест с хорошим при

даным, — аббата Карона. <...>

9 апреля.

< . . . > В кофейне «Риш» подле нас обедает старик, явно за

всегдатай, ибо официант в черном фраке подолгу перечисляет

ему блюда; и на вопрос, что подать, старик отвечает: «Я же

лал бы, я желал бы... пожелать чего-нибудь. Дайте мне меню».

Этот старый человек — не просто старик, но сама Старость.

13 апреля.

Сегодня утром мы получили письмо от Шарля Эдмона, из

вещающего нас о том, какие ужасные препятствия чинят на

шему роману. Мы это еще раньше почуяли — и угадали, от

куда направлен удар. Это Гэфф мешает роману выйти в свет,

якобы во имя чести литературы и уважения к журналистике.

Оказывается, в редакции «Прессы» он рвет и мечет по поводу

нашего романа: «Это низкие нападки на журналистов, роман

написан на арго», и т. д. На самом деле все его наигранное

негодование вызвано нашим персонажем Флориссаком *, на

сходство которого с Гэффом указал ему наш первейший друг

Шолль. За этой комедией и тайными происками явно ощу

щается то, о чем пишет Бальзак в предисловии к «Утраченным

иллюзиям»: * пресса, говорящая обо всем и обо всех, совер

шенно не хочет, чтобы говорили о ней самой, и объявляет себя

198

неприкосновенной для романа, для истории, для всяких наблю

дений. Но что касается Гэффа, то он еще должен быть нам

признателен, ибо мы не довели повествование о Люсьене де

Рюбампре до «Последнего воплощения Вотрена» *.

По настоятельной просьбе Сен-Виктора мы, прежде чем

взять свой роман обратно, предоставляем три дня для хлопот

нашим друзьям.

20 апреля.

Солар, встревоженный якобы тем, что роман направлен про

тив бульварных листков, а в сущности обеспокоенный портретом

своего пройдохи приятеля, хочет отложить издание ad calendas

graecas 1.

Мы забираем наш роман, ему теперь спать до сентября, и

перечитываем предисловие Бальзака к «Утраченным иллю

зиям». Кажется, ничто не изменилось, и чтобы писать о жур

налистах, все еще требуется большая смелость. <...>

22 апреля.

Война *, война, которую мы давно предвидели. У г-на де

Прада есть довольно любопытное рассуждение о вечной тяге

нашего первого императора к театральным эффектам, о том,

что темперамент и тщеславие вызывали в нем постоянную

потребность всех будоражить, все время что-то изображать,