барри рождается спор об античном искусстве, и Сен-Виктор

приходит в неистовую ярость, уязвленный словами Готье: «Фи

дий — художник времен упадка». Потом разгорается бой из-за

Флаксмана, которого одни объявляют бездарностью, другие —

каллиграфом, а еще кто-то — «достойным уважения как зачи

натель», своего рода Швейцарским Робинзоном * в первона

чальном познании античного искусства.

Выходя из-за стола, Сен-Виктор говорит: «А знаете, ведь

сегодня годовщина Варфоломеевской ночи?» — «Вольтера бро

сило бы в жар при одном упоминании о ней», — замечаем мы.

«Без всякого сомнения!» — кричит Флобер. И вот Флобер и

Сен-Виктор объявляют его искренним апостолом, а мы встаем

на дыбы и оспариваем это со всей силой наших убежде

ний. Слышатся возгласы, крики: «Как могло вам прийти в

голову...» — «Мученик! Изгнанник!» — «И какая популяр

ность!» — «Он вовсе не был популярен! Это Бомарше сделал его

известным!» * — «Ну, что вы!» — «Нежная душа, комок нервов,

скрипка!.. Дело Каласа!» * — «Бог мой, а дело Пейтеля *, если

говорить о Бальзаке!» — «Для меня это святой! — кричит Фло

бер. — Неужели вы никогда не замечали, какой рот у этого че

ловека?» — «Честнейший человек!» — «Льстец, восхвалявший

любовниц короля!» — «Это из политических соображений...» —

«Что до меня, — говорит Готье, — я его терпеть не могу, по-мо

ему, в нем есть какое-то сутанство: это — поп на свой манер,

это Прюдом деизма. Да, Прюдом деизма, вот, по-моему, кто он

такой!»

Спор стихает и опять разгорается, когда речь заходит о Го

рации. Кое-кто усматривает у него нечто общее с Беранже,

язык Горация своей чистотой восхищает Сен-Виктора, тогда как,

по мнению Готье, он не идет ни в какое сравнение с восхити

тельным языком Катулла. Флобер ревет фразу Монтескье: «Вы

любите все это, как рококотство». Потом мы говорим о Данте

и Шекспире, потом о Лабрюйере.

И вот, неизвестно каким образом, разговор переходит на

бессмертие души.

261

— Это невозможно признать, — подходя к нам, говорит Го-

тье. — Разве можно представить себе, что моя душа после того,

как я умру, сохранит сознание моего я и будет помнить, что я

писал статьи в «Монитере» — на Вольтеровской набережной,

тринадцать, и что моими патронами были Тюрган и Даллоз?

Нет!

— И невозможно вообразить, — подхватывает Сен-Виктор,—

душу Прюдома, которая, представ перед богом и взирая на него

сквозь очки в золотой оправе, говорит: «Зодчий миров...»

— Мы легко признаем, что до жизни нет сознания. Ничуть

не труднее постигнуть, что его нет и после жизни, — заметил

Готье. — Древние, должно быть, угадали это в мифе о водах

Леты. Что до меня, то я боюсь только этого перехода, — того

мига, когда мое я погрузится во мрак и я перестану сознавать,

что существовал.

— Но почему же в конце концов мы существуем здесь, на

земле? — спрашивает Клоден. — Я не могу понять...

— Послушай, Клоден, в Сене есть инфузории, для которых

луч солнца — это северное сияние.

— Нет, что бы вы ни говорили, я не могу в это поверить...

Есть все же великий часовщик...

— Ну, если уж говорить о часовом механизме... Клоден,

знаешь ли ты, что материя бесконечна?

— Знаю, знаю...

— Но ведь это новейшее открытие!

— Мне вспоминаются по этому поводу слова Гейне, — гово

рит Сен-Виктор. — Мы спрашиваем, что такое звезды, что такое

бог, что такое жизнь. «Нам затыкают рот пригоршней глины,

но разве это ответ»? *

— Послушай, Клоден, — невозмутимо продолжает Готье, —

если допустить, что на солнце есть живые существа, то земному

человеческому росту в пять футов соответствовала бы на солнце

высота в семьсот пятьдесят лье; иначе говоря, подошвы твоих

сапог, если принять в расчет и каблуки, были бы толщиной в

два лье, что равно самой большой глубине моря; а длина твоего