когда не играли значительной роли как депутаты при парла

ментских правительствах во Франции? Они ведь неплохие го

воруны, привыкли говорить речи не многим хуже адвокатов и

имеют не меньший опыт общения с человеком.

2 марта.

< . . . > Мне никогда не приходилось видеть, чтобы дурак был

циничен. Дурак бывает только непристойным.

Мой переплетчик Моду рассказал, что ему уже пять или

шесть месяцев совсем не приходится иметь дело с книгами. Вся

книжная лавка завалена брошюрами, принадлежащими перу

приверженцев императора и им подобными. Книга-газета вытес

няет настоящую книгу.

Как видно, в самом деле способность наблюдать доведена у

нас до весьма высокой степени: читатели — я имею в виду тех,

кто действительно умеет читать, — ни за что не поверят, что,

готовясь описать больницу так, как мы ее описали, мы по

тратили всего каких-нибудь десять часов на изучение

натуры. <...>

История не позабудет эти две великие фразы нашей эпохи.

Вильмессан пишет: «Ваше Величество, я представляю собой ли

тературу Вашего царствования», а Мирес: «Ваше Величество, я

представляю собой кредит вашего царствования».

Суббота, 16 марта.

<...> Вот даже для нас самих — самая странная книга,

когда-либо нами написанная, книга, меньше всего отражающая

нашу личность. Книга мрачная, страшная, а еще более горест

ная — она печалила нас все то время, что мы ее писали. Сегодня

она — словно покойник, лежащий на столе, которого мы спешим

поскорее вынести из нашего дома. Что такое эта книга? По

правде говоря, я и сам не знаю и потому с некоторым любо

пытством жду, как воспримут ее другие.

Когда я обращаюсь мыслью к нашим произведениям — к

«Литераторам» и «Сестре Филомене», этим двум книгам, напи

санным со всей искренностью, без малейшей позы, безо всяких

попыток изобразить то, чего мы не чувствуем, честно передаю-

298

щим наши впечатления, без намерения поразить или скандали

зировать публику, — я думаю о том, какие горькие, полные от

чаяния произведения создали мы невольно и какие богатейшие

залежи печали таятся в нас. <...>

Никто еще не додумался сосредоточить действие, собрать

персонажи романа или пьесы в том месте, которое наиболее ха

рактерно для нашей эпохи. Этот атриум современной драмы —

кабинет биржевого маклера.

Воскресенье, 17 марта.

Флобер нам говорит: «Сами события, фабула романа мне

совершенно безразличны. Когда я пишу роман, я думаю лишь

о том, чтобы добиться некоего колорита, цвета. Например, в

моем карфагенском романе я хочу создать нечто пурпурное. Ну,

а все остальное — персонажи, интрига и прочее — это уже де

тали. В «Госпоже Бовари» мне важно было только одно — пере

дать серый цвет, цвет плесени, в которой прозябают мокрицы.

Сама же история, которую мне нужно было сюда всунуть, так

мало занимала меня, что еще за несколько дней до того, как

я начал писать, госпожа Бовари была задумана совсем иначе:

это была набожная старая дева, никогда не знавшая любовных

ласк, — но в той же среде и при том же колорите. А потом я

понял, что такой персонаж невозможен».

И своим громоподобным голосом, то рыча, словно дикий

зверь, то издавая глухое гудение наподобие трагического ак

тера, он читает нам первую главу «Саламбо». Удивительная

способность перенестись воображением в страну своей фанта

зии, добиться правдоподобия с помощью искусного сочетания

«местных колоритов» всех античных и восточных цивилиза

ций, — есть что-то одуряющее в этом изобилии красок и арома

тов. Но детали производят больше впечатления, нежели целое,

и не хватает двух вещей — красок картин Мартина, а в от

ношении стиля — бронзовой фразы Гюго.

Дома мы обнаруживаем рукопись «Филомены», которую

возвращает нам Леви, сопровождая письмом, где он выражает