берберийские фиги прямо с колючками: только что из Пруссии,

где заседал в верхней палате ландтага, членом которой яв

ляется по праву рождения; теперь возвращается в Триполи, где

живет постоянно, — тамошний его дом устроен по последнему

слову европейской моды. Человек, у которого нет родного

языка: ему безразлично, на каком наречии выразить свою мысль.

Странный юноша; прекрасно воспитанный, с превосходной ма

нерой держаться, но есть в нем что-то вызывающее смущение

и даже немного страшное; персонаж, которого нельзя отнести

ни к какому известному типу людей. Он какой-то не совсем

реальный, — кажется, будто он может исчезнуть при свете

солнца; чувствуется в нем что-то сомнительное, какой-то рома

нический герой из книги Эжена Сю.

Когда все эти люди ушли, мы ненадолго остались погово

рить с Флобером. Он рассказывает нам о своих причудах: когда

он пишет роман, то произносит каждую фразу вслух, деклами

рует его — и с такой яростью, так оглушительно, что начинает

звенеть медное блюдо, вроде того, что висит здесь на стене; в

конце концов он так надсаживает себе глотку, что ему прихо

дится пить воду целыми кувшинами; а однажды в Круассе он

докричался до того, что у него к горлу подкатило что-то горя

чее, и он испугался — не кровохарканье ли это?

Вечером вместе с Сен-Виктором отправились обедать в про

езд Оперы. После обеда без конца гуляли взад и вперед по

303

бульвару; между нами завязалась одна из тех бесед, отмечен

ных особым чувством общности, которые составляют самые сла

достные часы в жизни людей мыслящих.

Разговор почему-то зашел о прогрессе. Кажется, в связи с

Гэффом и системой одиночных камер *. Вот он — прогресс!

Пытку физическую он заменил пыткой духовной. Вместо того

чтобы терзать тело человека, теперь терзают его мозг.

«Прогресс! Мерзость, и больше ничего! Все подорожало.

Прошли те времена, когда в романах писалось: «Альбер был бо

гат и содержал несколько танцовщиц — у него было шесть ты

сяч франков годового дохода...» А что они сделали с Парижем?

Бульвары превращены в городские магистрали! Подумать

только, еще десять лет назад здесь были никому не известные

улочки, тихие уголки, где можно было спрятаться от всех и

жить счастливым.

Что за век! Я готов был бы жить в любом другом столетии,

только бы не в этом. И, заметьте, решительно везде, решительно

во всем — фальсификация, софистика, обман. Известно ли вам,

что чревоугодники из Жокей-клуба, настоящие гурманы, носят

с собой ступку с пестиком и сами толкут себе перец к обеду?

В бакалейных лавках к перцу примешивают золу!»

Затем — разговор об убогом мирке, в котором живут все эти

завсегдатаи Жокей-клуба: «Вино, танцовщицы из Оперы, ло

шади. Нынешний высший свет, где не чувствуется порода, где

женщины, носящие самые громкие имена, смахивают на куха

рок или перекупщиц ношеного платья». Сен-Виктор приводит

слова Исайи: «Видел я рабов на конях, а князей ходящих, по

добно рабам, пешком» *.

И мы все трое вспоминаем Лабрюйера: «Завидуя богатым,

я завидую не их роскоши и не их благоденствию. Я завидую

тому, что им служат люди, которые выше их» *.

Ограниченность буржуа выражается и в его способности

думать и говорить исключительно о том, что касается его

лично. Его никогда не занимают вопросы общего порядка. При

глядитесь к буржуа, едущим в вагоне железной дороги; един

ственная тема их разговоров — где они пообедали, на каком

омнибусе лучше доехать и т. п. Для всего этого они находят

богатейший запас слов и формул вежливости, поражая своей

изобретательностью.

Вторник, 9 апреля,

<...> Книга должна быть написана художником или мыс

лителем. Иначе она — ничто.

304

Наша сила в том, что, наперекор современному движению,

зовущему литературу и искусство к изображению природы и

норовящему дать роману декорацию в виде пейзажа, мы упорно