зучились просто и без всякого умничанья спать с женщиной.

27 мая.

< . . . > Смех, вызываемый комическими актерами, не достав

ляет мне ни радости, ни веселья. Для меня это нервное состоя

ние, пароксизм, — одна из разновидностей эпилепсии. < . . . >

Автор в своем произведении, как полиция в городе, должен

находиться везде и нигде.

28 мая.

Чтобы заставить нас примириться с жизнью, богу пришлось

отнять у нас ее половину. Не будь сна, когда временно умирают

печали и страдания, человек не вытерпел бы до смерти. < . . . >

Нас сравнивали со многими людьми. Человек, на которого

мы более всего похожи, — это Декан. Нам кажется, что у нас

тот же стиль, та же манера освещать предметы.

29 мая.

У принцессы. — Кабаррюс, врач Ротшильдов, сказал Сен-

Виктору, что недавно умерший молодой Ротшильд скончался

от волнения из-за биржевой игры; Ротшильд, погибший от вол

нения из-за денег!

30 мая.

<...> На Елисейско-Монмартрском балу — какая-то жен

щина на высоченных, острых, как гвозди, каблуках, в шелковых

чулках телесного цвета. Перед второй фигурой кадрили она на

клоняется, подхватывает и высоко поднимает юбку, заправляет

все свое белье в панталоны; затем бросается вперед, словно ны

ряет, и, пригнув голову к животу, задрав юбку кверху обеими

руками, притоптывает, отбивая стремительную дробь, показы

вая ноги до колен и панталоны до предела.

Интересно было бы изобразить в романе Канкан, сущность и

дух парижского Сладострастия, проказы Любви, жаргон Кад

рили.

Очень странно, что именно мы, окруженные, заваленные

всей той прелестью, что дал нам XVIII век, именно мы пре

даемся самым безрадостным и почти самым отталкивающим

461

исследованиям народной жизни; что именно мы, для кого жен

щины так мало значат, анатомируем женщину наиболее

серьезно, наиболее тщательно, наиболее проникновенно.

31 мая.

После того как, набив аукционную цену до трехсот девятна

дцати франков, мы вынуждены были отступиться от рисунка

Габриеля де Сент-Обена, который, прежде чем мы открыли и

сделали модным этого художника, прекрасно пошел бы и за

двадцать франков, — я подумал вот о чем: самую высокую цену

человеку в искусстве придает не тот, кто его понимает, а тот,

кто его не понимает, но притворяется, будто понимает.

Вот религиозность женщины из народа в нынешнее время:

— Священники врут и только несчастье приносят... Мне так

и хочется смыться от них подальше!

— А если бы ты заболела, позвала бы священника?

— Ох, нет, я бы не отважилась! Все бы думала, как бы on

не подбросил мне чего, как бы меня не уморил...

А у нее за каминные часы засунуто распятие, и она ни за

что с ним не расстанется! <...>

2 июня.

В поезде. — Шел дождь, а сейчас светит солнце. Небо, де

ревья, горизонт, луга, все вдали окутано, подернуто белой, мо

лочной дымкой. Будто акварель подцвечена молочно-белой

гуашью.

В Грэ, близ Фонтенебло.

Вчера ел на серебряной посуде, сегодня — на оловянной.

Мне это нравится.

На сельской улице, при виде заката, простого и наивного,

совершенно как у Добиньи, я подумал, что современная школа

пейзажа, со своей добросовестностью и искренностью, исцелит

наконец человечество от идолопоклонства перед природой.

9 июня.

< . . . > На воде.

В сотне шагов от нас мягко и глухо шумит, как замираю

щий родник, мельничная запруда. В лесу, который полощет

свою листву в воде, поют птицы; а с противоположного берега,

подобно музыкантам в оркестре, другие птицы откликаются из

камышей, скрестивших свои зеленые сабли. Нижние ветви де

ревьев вздрагивают, вершины их колышутся почти неуловимо.