462

Заросли камышей расцвечены желтыми пятнами ириса, де

ревья, листва, синее небо, ватные облака, плывущие на своих

лебединых брюшках, — все это красуется и трепещет в зеркале

реки, всколебленное светлой зыбью. Бегущая вода вобрала в

себя все веселье, весь лучезарный блеск летнего дня и это дви

жущееся пятнышко — эту летящую птицу, полную радости

жизни.

Среда.

Сестра хозяйки нашего постоялого двора сегодня вышла

замуж.

Утро как утро: словно ничего не происходит. Невеста в буд

ничном чепце, в затрапезной юбке. Вот она выгоняет корову в

поле. Вот проносит свой ночной горшок. Кажется, что здесь,

у крестьян, случке коровы придается больше торжественности,

чем выходу замуж.

В два часа прикатила на двуколках толпа родственников

из Гатинэ, мужики и бабы, живущие за восемь лье отсюда. Все

они разбрелись по саду. Отвратительно было видеть их среди

зелени. Похоже на кошмарную свадьбу Лабиша в изображении

Курбе. Женщины подобны пряничным чудовищам в белых чеп

цах. У одной был зоб величиной с голову, обвязанный голубым

бумажным платком.

В четыре часа я видел на кухне, как жених, уже в сукон

ном костюме, отчаянно мучился, силясь натянуть перчатки оре

хового цвета, размером не менее, чем 93/4... Затем пришли его

родственники, одетые как в 1814 году. Мне казалось, что передо

мной стадо горилл, выросших из своей одежды, сшитой к пер

вому причастию.

Исполнили формальности и вернулись домой. Здесь не слу

жат обеден. Свадьбу празднуют без всякой пышности. Невеста —

в белом, похожая на раскисшую макаронину, в белых перчат

ках, лопнувших на всех пальцах.

На другой день. — Сегодня утром я встретил новобрачную

во дворе. Она опять несла горшок. Она не испытывала нелов

кости ни из-за своей ночи, ни из-за своего горшка.

18 июня.

< . . . > Здесь, с молодым провинциальным дворянчиком, уче

ником художника-анималиста Палицци, — какая-то женщина,

его любовница. Эту женщину я изучаю, потому что, по-моему,

463

она, физически и нравственно, — тип обитательницы публичного

дома, независимо от того, была она там или нет.

У нее маленький, узенький, выпуклый лоб, густые неров

ные брови, сросшиеся у переносицы; нос тонкий, но вульгар

ный, со вздернутым кончиком; небольшой рот, ямочки на ще

ках, когда она смеется; зубы белые, широко расставленные,

как бы опиленные; на скулах иногда проступает румянец ка

кого-то кирпичного оттенка, выдающий скверное пищеварение,

привычку питаться всякой гадостью; кожа грубоватая, в кра

пинках, еще сохранившая старый загар, — кожа простой дере

венской женщины, несмотря на ухищрения парижской парфю

мерии. Волосы высоко взбиты, зачесаны кверху и густо напо

мажены; чувствуется, как они грубы, эти волосы, придающие

ей сходство с ярко раскрашенными женскими портретами в ра

мочках, которые можно получить в виде премии при покупке

печенья. В сущности — ничего некрасивого; но все говорит о

низости происхождения и о второсортности.

Она ходит по утрам в черной юбке и белой кофте, с желтой

косынкой поверх нее, ужасной желтой косынкой проститутки;

зачастую — в шлепанцах на босу ногу.

У нее пошлая и, так сказать, публичная любезность жен

щины, готовой на все. Она всем учтиво говорит «сударь», как

выдрессированная. Своего любовника она называет «Крошка».

И в этой любезности — никакого кокетства, никакого желания

произвести впечатление, взволновать, завлечь мужчину, ничего

от инстинктивных уловок парижанки.

За столом она просит подать литровую кружку и пьет

только из нее, — потому что, объясняет она, это ей напоминает

детство, когда она наливала себе вино из бочки.

Она говорит «преятно», «простынь», «яблок». А вечером

она вам советует зажмурить глаза, чтоб увидать на Луне «Иуду

с корзиной капусты». Она любит передразнивать местное наре