искрящимися и мягкими огнями люстры из богемского хру

сталя.

За нашим столом — Флобер, Сен-Виктор, Шолль, Шарль Эд-

мон; из женщин — Жюли и г-жа Дош, волосы ее схвачены крас

ной сеточкой, слегка припудрены. Беседа о романе «Он»

г-жи Коле, где под именем Леонса обрисован Флобер; * время

от времени Шолль, желая привлечь к себе внимание, что-нибудь

врет или разделывает кого-нибудь из отсутствующих, а кончает

тем, что клянется переломать Лурине кости.

От десерта Дош убегает на генеральную репетицию «Нор

мандской Пенелопы» *, завтра первое представление... У Сен-

Виктора ничего нет для фельетона, и он также отправляется на

репетицию, вместе с Шоллем.

И вот, оставшись в тесном кругу, говорим о театре. Фло

бер усаживается на своего конька, на эту славную клячу: «Те

атр не искусство, тут — просто секрет. Я подглядел его у тех,

кто им владеет. Вот он. Сперва надо выпить несколько стака

нов абсента в кофейне «Цирк», потом говорить о любой пьесе:

«Не дурно, но... купюры!», повторять: «Да... только пьесы-то

нет!» — и, главное, вечно строить планы и никогда пьес не пи

сать... А напишешь пьесу или хотя бы статью для «Фигаро» —

вконец прогоришь! Я узнал этот секрет от одного дурака, но к

нему-то он попал от Ла Рун а. Ведь это Ла Руна принадлежит

великолепное изречение: «Бомарше — предрассудок»... — Бомар

ше! — восклицает Флобер. — Да пускай ваш Ла Руна идет ко

всем чертям! Пускай попробует сочинить хотя бы такой тип,

как Керубино».

Флобер никогда не соглашался на переделку «Госпожи Бо-

вари» для сцены, считая, что любая идея допускает только

одну отливку, имеет только одну задачу, и, не желая доверить

свое произведение какому-нибудь Деннери, отшучивается:

«Знаете ли вы, чт о обеспечивает успех на Бульварах? Надо,

чтобы публика угадывала продолжение. Однажды я оказался

рядом с двумя женщинами; проглядев одну сцену, они расска

зывали следующую: по ходу действия сочиняли всю пьесу!»

Заходит разговор о людях нашего круга, о том, как трудно

найти среди них человека, с которым можно бы было ужиться,

который был бы порядочным, не слишком надоедливым, без

мещанских предрассудков и хорошо воспитан. Шарль Эдмон

уверяет, что знает таких с десяток, но может назвать лишь

трех-четырех. И все начинают сожалеть о недостатках Сен-Вик

тора, а ведь из него мог бы получиться такой славный друг!

229

У этого доброго малого душа — потемки, он никогда не откроет

вам своего сердца, даже когда доверчив и откровенен умом;

иной раз, после трех лет близкого знакомства и даже дружбы,

он внезапно обдает вас холодностью и пожимает вам руку,

словно первому встречному... Флобер объясняет это воспита

нием, говорит, что три установленные у нас формы, три рода

воспитания — религиозное обучение, армия и Нормальная шко

ла — оставляют в характере человека неизгладимый след. <...>

Затем в гостиной, заволоченной сигарным дымом, с нами

остается только он один; он крупно шагает по ковру, задевая

головой шарик люстры, и, в порыве откровенности, как с духов

ными братьями, делится с нами своими мыслями.

Рассказывает о своей уединенной дикой жизни, даже в Па

риже замкнутой, упрятанной от всех. Терпеть не может театра,

так что его единственное развлечение — воскресный обед у

г-жи Сабатье, «Председательши», как ее называют в кружке

Готье; деревню не переносит. Работает по десять часов в день,

но растрачивает уйму времени, забываясь за чтением, посто

янно отвлекаясь в сторону от своей работы. За стол сядет в

полдень, а распишется только к пяти; на чистом листе бумаги

писать не может, ему нужно сначала набросать на нем ряд мыс

лей, — как художнику, сделать подмалевку.

Затем говорим о том, как мало читателей интересуется ма

стерством произведения, ритмом фразы, собственно красотой

вещи:

— Понимаете ли, как бессмысленно работать над изъятием