чие своего края: «Мои робятки». Это ее способ забавлять и

смешить.

Иногда у нее бывает совершенно отсутствующий вид, как

у крестьянина, который спит с открытыми глазами, не переста

вая править своей тележкой. Она много спит, и днем и ночью.

Вечером, как только зажигают свет, она немедленно ложится.

Она, как корова, предается в полдень сиесте. Рассвет будит быв

шую крестьянку. Она тискает своего ребенка, тетешкает его,

слоняется с ним по комнате, шьет, сидя в постели. Она говорит:

«Если б я была богата, я научилась бы не спать по вечерам».

В деревне ее буколические удовольствия сводятся к тому, что

464

она вдруг принимается ворошить сено или лазит на вишневые

деревья. Ее единственная страсть — салат. На прогулке она

обирает вишенники и горох.

Говоря с вами, она следит глазами за служанкой, которая

подает кушанье. Ее так и тянет к людям ее круга, и она то и

дело заглядывает на кухню. Мужчина не составляет ей компа

нии; как и всякой деревенской женщине, ей необходима для об

щения женская среда.

Ей импонирует знатное имя, бумага с дворянским гербом.

В театре самыми важными актерами ей кажутся те, которые

играют королей и королев.

Она целомудренна, не способна возбуждать, как бы лишена

пола. Она никак не действует на чувства мужчины. Вокруг нее

ни малейшей крупицы сладострастья. В ее речах, дерзких и

вольных, никакого намека на отношения полов. Ничто в ней

не дразнит желанья. Кажется, что, выходя из спальни своего

любовника, она оставляет там свой пол как орудие труда.

Она не обидчива, всегда в хорошем настроении. Никогда не

сердится. Лишь иногда, в душную предгрозовую погоду, она

ворчит, испытывая смутное недовольство ребенка, которому хо

чется спать.

У нее есть сестра — монахиня, и сестра — горничная.

Никакой стыдливости, она мочится стоя, как животное.

Она так рассказала мне свою историю. Она — из Морвана,

близ Шато-Шинона. В детстве эта маленькая крестьянка была

мелкой хищницей и воровкой. Ее считали почти одержимой.

Сделав что-либо плохое, она, чтоб наказать себя самое, шла с

раскаяньем туда, где согрешила, но... опять принималась за

прежнее!

В двенадцать лет она свела знакомство с местной гадалкой,

бывшей маркитанткой, а затем — проституткой, затем, в старо

сти, нищенкой, которая бродила теперь с котомкой и корзинкой.

Девочка обчистила своих родителей, чтобы заплатить гадалке.

Она украла свиное сало, муку, солонину; нужно было пятна

дцать фунтов сала, чтобы узнать свою участь. Женщина ей

предсказала, что у нее будет семеро детей, что она семь раз

съездит в Париж и умрет тридцати лет. Кончилось тем, что все

стало известно, и прежние кражи, и самая последняя, и ее вы

секли крапивой, да так, что весь зад изволдырили!

Несколько лет спустя она попала в какой-то городок, за

стойку кофейни, куда приходили все тамошние судейские. Ее

сманил королевский прокурор, привез в Отэн, в гостиницу, и за

пер там на ключ, оставляя у двери слугу на время своих отлу-

30 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

465

чек. Но в один прекрасный день она, по ее словам, отвинтила

ножом болты на дверях и удрала с восемью сотнями франков

в Париж, где ей все так было внове, что, когда кучер, везший

ее в гостиницу, попросил у нее «на чай», она поблагодарила

его, сказав: «Спасибо, мне не хочется пить».

Видел сегодня открытый шкаф старой крестьянки. Там

висит, над стопкою простыней, золотой крест в стиле «Жаннеты»,

на полках — старые яблоки, сморщенные от долголетнего

лежанья, одно из них — в серебряном бокале.

20 июня.

Грустное впечатление при нашем отъезде, долго еще не по

кидавшее нас в поезде: собака, с которой мы играли целых два

дцать дней, не хотела уходить со станции; она улеглась у две