ассонансов из фразы или повторений слов на одной и той же

странице? Кому это нужно?.. А затем, даже когда произведение

удалось, его успех — не тот, которого вы хотели. Успех «Гос

пожи Бовари» вызван ее водевильными моментами. Успех все

гда связан с какими-то побочными сторонами... Да, форма, но

кому она приносит радость и удовлетворение? Заметьте, что

именно форма и вызывает подозрение у правосудия, у судей,

они ведь за классику... Но никто классиков и не читал! Восьми

литераторов не отыщете, кто прочитал бы Вольтера, действи

тельно прочитал. Не наберется и пяти, кто знал бы хоть по на

званиям пьесы Тома Корнеля... А образы, их у классиков —

полным-полно! Трагедия — сплошь одни образы. Никогда Пет-

рюс Борель не осмелился бы на подобный безумный образ:

Сожжен таким огнем, что я зажечь не мог *.

Искусство ради искусства? Вряд ли кто возводил его на та

кую высоту, как классик Бюффон, сказавший в речи при при-

230

еме в Академию: «Форма выражения истины важнее для чело

вечества, чем сама эта истина» *. Чем это не искусство ради

искусства! А слова Лабрюйера: «Искусство писать — это искус

ство определять и изображать»? *

Потом Флобер называет нам три свои часослова стиля: Лаб-

рюйер, некоторые страницы Монтескье, некоторые главы Шато-

бриана; и вот, выпучив глаза, с разгоревшимся лицом, подняв

руки, как для объятий, приняв позу Антея, он воспроизводит

на глубоких грудных нотах отрывки из «Диалога Сциллы

и Евкрата» *, и его голос звучит медью, походит на рычание

льва.

Флобер вспоминает непревзойденную статью Лимерака о

«Госпоже Бовари», и особенно заключительные слова: «Как

можно позволять себе столь недостойный стиль, когда на тро

не — первый писатель из пишущих на французском языке,

Император?»

Беседуем о его карфагенском романе, доведенном до поло

вины. Он рассказывает о своих изысканиях, о своей работе,

о прочитанном, о груде заметок, которая могла бы послужить

пьедесталом для какого-нибудь Бэле; а затруднения со словами,

необходимость передавать термины перифразами... «Знаете ли

мое единственное желание? Хочется, чтобы умный порядочный

человек засел бы с моей книгой часа на четыре, и я угощу его

славной порцией исторического гашиша. Только этого я и доби

ваюсь... А в общем, работа — все-таки лучшее средство хоть

что-то стибрить у жизни!»

25 января.

Совсем как бывает при первом представлении пьесы: нас

гонит на улицу какое-то волнение, что-то вроде смутного ожи

дания модных в наше время грубых выпадов, пощечины, что

ли, или удара палкой, чего-то неизвестного, — и мы убегаем

из дому, как из вялой, расслабляющей среды.

И вот мы на бульваре Тампль, в рабочем кабинете Флобера;

окно выходит на бульвар, на камине — золоченый индусский

идол. На столе — страницы его романа, почти сплошь зачерк

нутые.

От его радостных, горячих, искренних поздравлений с нашей

книгой становится хорошо на душе. Мы гордимся такой друж

бой, прямой, открытой, в ней здоровая непринужденность и щед

рая откровенность. <...>

231

Понедельник, 30 января.

У Дантю нам говорят, что в утреннем выпуске есть статья

Жанена. Покупаем «Деба» в видим восемнадцать колонок о на

шей книге. Можно было рассчитывать на статью по меньшей

мере благожелательную, а взамен — один из самых зверских

разносов, на какие способен Жанен. Во всей этой фельетонной

пене кроется настоящее вероломство: книга наша выдается за

произведение, стремящееся унизить литературу, за памфлет,

направленный против нашей же братии, за мстительную едкую

клевету *. А между тем эта книга — лучшее и самое мужествен

ное дело нашей жизни! Книга, показывающая все низкое в ли

тературе таким низким лишь для того, чтобы высокое стало