Шрифт:
такое же отвращение, как и дух. Нас мучит тошнота, безволие,
утомление. И так одолевает тоска, что один из нас в конце кон
цов ложится спать, а другой принимает слабительное.
27 октября.
Я отдыхал в книжной лавке Франса, как вдруг вошел щуп
лый молодой человек, с изможденным лицом, с мелкими рез
кими чертами, одетый в рабочую блузу, с каскеткой на голове.
Он требует «Процесс Бабефа». Франс осведомляется, не пришел
ли он по поручению какого-нибудь книготорговца. «Я не по
сыльный», — отвечает он сухо. По его блузе вьется золотая це
почка. В зубах пенковая трубка ценой в тридцать франков. Он
плюет прямо на пол, направо и налево. Говорит, отчеканивая
слова, надменным тоном: ему надо прочесть Бабефа, чтобы по-
натореть.
«Еще один бабувист! — говорит Франс, когда он выходит. —
480
В последнее время опять стали спрашивать Бабефа, как в ты
сяча восемьсот сорок седьмом».
Мне тоже этот скверный человечек показался будущим, ре
волюцией. Писания Бабефа в библиотеке двадцатилетнего рабо
чего — это очень похоже на Июньское ружье, запрятанное в со
ломенный тюфяк! Что ж! Отныне и впредь народ заменит
потопы! < . . . >
29 октября, Аньер-на-Уазе.
< . . . > Ни добродетель, ни честь, ни порядочность не могут
помешать женщине оставаться женщиной, иметь капризы, сла
бости своего пола.
Мы не знаем истории тех веков, о которых не написаны
романы. <...>
30 октября.
Почитал немного «Обермана»: * это книга, в которой идет
мокрый снег.
Вот один из современных типов. Это сын г-жи Массон, ма
чехи Эдуарда. Ему шестнадцать — семнадцать лет. Он либе
рал. Он говорит: «Ну что ж, это правда! Я республиканец». Он
терпеть не может всякое выражение энтузиазма: это, мол, рабо
лепие. Он говорит: «Не для того мы совершили революцию
1789 года, чтобы...» Преподавателем его был Дешанель. Он на
бит плохо переваренными изречениями газеты «Сьекль». Он
блюет тирадами Журдана. Отдал свое сердце рабочим в распро
страняется о добродетелях тряпичников, противопоставляя эти
добродетели порокам богатых классов. Учит своего четырехлет
него племянника «Марсельезе» и «Песни выступления» *.
Мы осмотрели вместе с ним Руайомонское аббатство, которое
облаты * недавно выкупили, — он назвал их лежебоками. Он ска
зал: «Иезуиты...», говорил о религиозном фанатизме. Спросил,
не лучше ли вместо церкви построить поселок для рабочих,
раздавать людям хороший суп. Искал скелеты жертв духовен
ства. Сказал: «Правильно сделали, что гильотинировали Людо
вика XVI». Словом, он революционер, утилитарист.
Я забыл сказать, что его отец, который был адвокатом, по
гиб в июне на баррикадах, сражаясь, конечно, на стороне по
рядка и адвокатов.
И самое некрасивое во всем этом, что его идеи, вспышки,
иллюзии молодости — все это совсем не наивно. У него план: он
31 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
481
хочет стать депутатом. Просто страшно. Кажется, я вижу Фран
цию недалекого будущего, кишащую детьми, которые уже в
седьмом классе думают о своих избирателях. Обращение к изби
рателям они начнут писать тогда, когда у них станут прорезы
ваться зубы! <...>
В ветвях каштанов лиловая тень, на которой, словно мазки
акварелью, светясь, выделяются несколько сотен листьев. Кое-
где отдельные листья, качаясь на концах ветвей, поворачи
ваются при малейшем ветерке, как будто подвешенные на
паутинке. Горизонт: туман и неумолчное карканье ворон, про
низывающее весь пейзаж своей печалью. В лиловой дымке —
гамма золотистых оттенков, от соломенно-желтого до рыже-
вато-золотого; основной цвет осени — цвет золотистого вино
града. А на нем вырисовываются ветки, похожие на кустики ко
раллов, и листва, как бы написанная голландскими белилами,