на крупные события он наводит уменьшительные стекла, а на

мелкие события — увеличительные.

Как испаряется прошлое! В жизни наступает момент, когда,

как при эксгумации, можно собрать воспоминания всего пере

житого и все то, что осталось от прежних лет, в крошечный гро

бик, где-то в уголке памяти. <...>

Надо презирать публику, насиловать ее, скандализировать,

если при этом поступаешь согласно своим ощущениям и слу

шаешься велений своей натуры. Публика — это грязь, которую

месят и из которой лепят себе читателей.

Что такое талант? Не организация ли это человека, создан

ного иначе, чем другие, и потому противопоставленного боль

шинству своих современников? < . . . >

Вторник, 8 февраля.

<...> Обедаем у Шарля Эдмона вместе с Герценом *. Лицо

Сократа, цвет лица теплый, прозрачный, как на портретах Ру

бенса, между бровями — красный рубец, словно клеймо от

раскаленного железа, борода, волосы с проседью. Он беседует,

и речь его то и дело прерывается ироническим гортанным

смешком. Говор мягкий, медлительный, без той грубости, ка-

488

кой можно было бы ожидать, глядя на его коренастую, массив

ную фигуру; мысли тонки, изящны, отточенны, иногда даже

изощренны и всегда уточняются, освещаются словами, которые

приходят к нему не сразу, но зато каждый раз удачны, как

всегда бывают выражения умного иностранца, говорящего по-

французски.

Он рассказывает о Бакунине, о том, как тот провел одинна

дцать месяцев в одиночной камере, прикованный к стене, как

бежал из Сибири по реке Амуру *, как возвращался через Ка

лифорнию, как приехал в Лондон и тут же, весь потный, обни

мая Герцена, целуя его своими мокрыми губами, первым дол

гом спросил: «А есть здесь устрицы?»

Монархия в России, по его словам, разлагается. Император

Николай, говорит он, был просто унтер-офицером, и Герцен

рассказывает эпизоды, характеризующие императора как героя

самодержавия, великомученика начальственных предписаний,

о котором многие думают, что он отравился после Крымского

разгрома. После взятия Евпатории * он будто бы расхаживал

по дворцу своими каменными шагами, похожими на шаги ста

туи Командора, и вдруг подошел к часовому, вырвал у него

ружье и, сам став на колени против солдата, сказал: «На колени!

Помолимся за победу!» < . . . >

Видеть, чувствовать, выражать — в этом все искусство.

17 февраля.

< . . . > Натура в сочетании с выбором — вот что такое ис

кусство. Какую ерунду плел Винкельман о том, что «Торс» *

не переваривает пищи! Нет, переваривает! Поставьте рядом с

ним натурщика, и увидите, что это то же самое. Фремье говорил

мне: «Господин Рюд сопоставлял красивую голову лошади Фи

дия с головой извозчичьей лошади; никакой разницы, только

голова извозчичьей лошади была красивее!»

Греки изображали то, что они видели, то есть натуру, и не

искали никакого идеала... Один англичанин сказал, что ше

девры перестали создаваться с тех пор, как появилось намере

ние их создавать. < . . . >

Воскресенье на масленице, 26 февраля.

<...> Успех в наше время! Это словно котелок с кипящим

бульоном, на поверхности которого что-то всплывает на одно

мгновение.

489

Основной тон жизни — это скука, впечатление чего-то

серого.

Трудно представить себе, как одинока наша жизнь все эти

дни, когда вокруг нашей книги такое движение, шум, скан

дал *. Мы получаем меньше писем, принимаем меньше посети

телей, меньше ждем непредвиденного письма или звонка у две¬

рей, чем самый скромный обыватель из Маре. Наша жизнь как

будто нарочно старается быть неинтересной. <...>

8 марта.

<...> Можно было бы избавиться от большой части чело

веческой глупости и элегантного идиотизма, если бы в один

прекрасный день какая-нибудь адская машина убила весь Па