Здесь я готов признать и провозгласить, — что, впрочем, я и

всегда признавал в спорах с Сен-Виктором, — подавляющее

превосходство греческой скульптуры. Что касается живописи,

то не знаю, может быть, в древности это и было великое искус

ство. Но живопись — это не рисунок. Живопись — это краски,

и мне кажется, что она торжествует только в странах, окутан

ных туманом, холодным или знойным, в странах, где в воздухе

всегда есть испарения, особым образом преломляющие свет, —

в Голландии или в Венеции. Я не представляю себе живописи

в ясном эфире Греции, так же как и в светло-голубом воздухе

Умбрии.

В Египетском музее. Изящество изысканных фигурок и их

прелестные покровы. Формы как бы выступают из-под базаль

тового савана, который обрисовывает и обволакивает их словно

текучей струей, без единой складки.

1 мая.

Ватиканский «Торс» несколько убивает восхищение, вызван

ное «Моисеем». В напряженной силе «Моисея» поражает изве

стная округлость, никогда не присущая совершенной скульп

туре, вялая сглаженность глины, какой вы не найдете в мра

морном теле, созданном Аполлонием. Набухшие жилы на

руках, это безвкусное подражание драматизму Лаокоона, с

жалкой педантичностью подчеркивают силу и мощь. Глаза, в ан

тичные времена привыкшие таить свое величие в тени, здесь

неудачно изображены поднятыми, и на них неприятно и по-

упадочному намечены зрачки. Словом, это изображение мощи и

вяло, и вместе с тем напыщенно.

И когда сравниваешь это большое произведение с «Торсом»,

невольно начинаешь думать, уж не был ли Микеланджело, в

своем пристрастии к преувеличенной и мучительно перенапря

женной физической силе, к подчеркнутой мускулатуре, таким

же упадочником в своей области, как Буше в своем стремлении

к изяществу.

36 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

561

3 мая.

Здесь, через некоторое время, поэтика жизни вызывает у

француза тягу ко всему парижскому. И он ловит себя на том,

что, прогуливаясь в сумерки по Корсо, бормочет, повторяет про

себя какую-нибудь грубейшую, циничную остроту в духе Грассо

или Лажье, как бы для того, чтобы вновь вдохнуть здоровый

запах парижской сточной канавы. Рим порождает тоску по

парижской шутке. < . . . >

4 мая.

«Преображение» *. Самое неприятное впечатление, которое

только может произвести живопись, если смотреть на нее гла

зами художника, — впечатление обоев. Нигде никогда не уви

дишь, — если только умеешь видеть,— такого разнобоя, такого

кричащего диссонанса тонов — синих, желтых, красных и зеле

ных, отвратительно зеленых, напоминающих цвет саржи; все

это сочетается в кричащих контрастах и испещряет персо

нажей картины желто-зелеными пятнами, подчеркнутыми

мертвенным светом, всегда дисгармонирующим с тоном

одежды, — например, желтый отсвет на лиловом или белый на

зеленом.

Но оставим жалкого колориста и посмотрим на самый ше

девр, на так называемый sursum corda 1 христианства. Хри

стос — обыкновенный frater 2, сангвинический и розовый, на

писанный, как говорят, красками, гармонирующими с освеще

нием на том свете, — тяжело поднимается в небо; ноги у него

как у натурщика. Моисей и Илья возносятся вместе с ним, по

ложив руки на бедра, похожие на бедра танцовщиков. И нет ни

чего от лучистого света, от сияния, от того волшебства, которое

даже самые скромные художники пытаются внести в свое изо

бражение неба — обители праведников. Внизу — Фавор, круг

лый холм, похожий на верхушку пирога, на котором, сплюсну

тые, словно лишенные костей, стоят три апостола-марионетки,

настоящие карикатуры ослепленных людей; еще ниже — непо

нятная смесь академических фигур, «выразительные» головы,

словно модели для копирования на школьных уроках, воздетые,