женщину прогоняет математика, но в дневнике так и не появ

ляется мужчина или друг. Странные колебания уровня его мы

слей: то он опускается до общих мест, то поднимается до самых

широких взглядов на конечное и бесконечное, до самых высо

ких философских рассуждений; потом вдруг идет разная че

пуха, грязные каламбуры, почти безумное коверканье слов.

В сущности, очень жаль, что он писал только любовные ме

муары, где он главным образом выступает в роли армейского

воздыхателя 1830 года, готового в жизни пользоваться чуть ли

не веревочной лестницей и потайным фонарем, а при описании

всего этого — ламартиновской прозой, воспевающей Эльвир с

маскированного бала *. И при этом софистика Kappa; он — ка

зуист сердца.

Позже, гораздо позже, когда он снова берется за перо, видно,

что он уже отупел из-за того, что живет в обществе мадемуа

зель Эме и, как провинциал, читает только бульварные газетки.

Жаль, что он не закрепил на бумаге своих мыслей 1852, 53,

54 годов — того времени, когда он высказывал нам самые глу

бокие, самые возвышенные, самые крылатые мысли, возникав

шие у него в одиночестве. < . . . >

16 марта.

Премьера «Мыслей госпожи Обре» *. Это первая пьеса

Дюма-сына, которую я смотрел после «Дамы с камелиями».

Публика особая, какой я больше нигде не видел. Это уже не

спектакль, который играют в театре, это какая-то торжествен

ная месса, которую служат перед набожной публикой. Клака

словно совершает богослужение, люди откидываются в восторге,

млеют от удовольствия и при каждом слове твердят: «Восхи

тительно!» Автор говорит: «Любовь — это весна, это не весь

год». Взрыв аплодисментов. Он продолжает, напирая на ту же

мысль: «Это не плод, это цветок!» Хлопки умножаются вдвое.

554

И так в продолжение всей пьесы. Ничего не судят, ничего не

оценивают, аплодируют всему с восторгом, который приготовлен

заранее и спешит разразиться.

У Дюма большой талант. Он знает тайну воздействия на

свою публику, на эту публику премьер, — на проституток, бир

жевиков и светских дам с подмоченной репутацией. Это их поэт,

и он преподносит им на понятном для них языке идеальные

общие места, столь близкие их сердцу.

Одно меня поразило: этот пресловутый искатель жизненной

правды, этот позер, в противовес шедеврам выдвигающий «Су

дебную газету», как отражение подлинного человечества, — что,

правда, не лишено оснований, — не нашел и не показал в

своей пьесе ни одного настоящего характера, ни одного насто

ящего чувства, ни одного настоящего слова из того разговор

ного языка, который должен был бы стать языком театральной

пьесы.

17 марта.

Меня тошнит от моих современников. В нынешнем литера

турном мире, даже в самых высоких кругах, суждения стано

вятся все более плоскими, глохнут собственные взгляды и со

весть. Люди самые искренние, самые гневные, самые полно

кровные, наблюдая, какою низостью отмечены и события в

высших сферах, и частные случаи нашего времени, вращаясь в

свете, заводя знакомства, размягчаясь от компромиссов, дыша

воздухом подлостей, теряют всякий дух протеста, им уже

трудно не восхищаться тем, что пользуется успехом.

19 марта.

Один молодой человек, который хочет составить наш лите

ратурный портрет, написал нам с просьбой принять его. Фами

лия его Пюиссан.

Странный вид у этого бургундца: щеки красные, как вино

его родины, голый череп, на котором поблескивают белые во

лосы, как часто бывает у помешанных, лицо выбрито, как у

актера; под нижней губой крошечная черная бородка, словно у

рабочего; одет по-деревенски. Не то актер, не то сумасшедший,

не то винодел, не то преступник. Странная речь, словно пахну

щая молодым вином; драматизирует то, что он рассказывает,

играя, как актер, а по временам переходит на жутковатый сме