шок.

Вместо того чтобы расспрашивать нас, он повествует о себе.

Полгода тому назад, прямо со своей родины, Осера, он попал

555

на панель бульварной прессы, в Париж. Жизнь богемы в про

винции, — трудно себе представить, что это такое! Его первые

шаги в Париже: его жена, семнадцатилетняя девочка, совсем

помирает, сам он, без гроша в кармане, переписывает ноты ду

рацких веселых песенок Дебро и Беранже. Ах, «Провинциаль

ная знаменитость в Париже», — как это прекрасно, как это

верно! У него было рекомендательное письмо к Шанфлери.

«У вас есть фактура, — говорит Шанфлери. — Но я, видите ли,

могу только пристроить вас к какому-нибудь делу. Хотя бы вот

к этому», — и предлагает ему петь сочиненные Шанфлери попу

лярные песенки во время задуманного им большого лекцион

ного турне. Турне лопнуло, и Шанфлери полгода водит его за

нос, обещая поочередно место в каталоге Библиотеки, место сво

его личного секретаря, дурача его с безжалостностью богемы,

которая может наедаться до отвала на глазах у человека с пу

стым желудком и не предложить ему кусочка хлеба. Все это

кончилось разрывом, и Шанфлери через своего приятеля до

бился его увольнения из Библиотеки, где он получал пятьдесят

су в день, чем и кормился вместе с женой. Нечего сказать, хо

рошо братство этих людей, этих болтунов, кричащих о человеч

ности, этих страстных любителей фаянса с эмблемами равен

ства *, мирок, который он описывает нам с привкусом какой-то

комической горечи; тут и душевная сухость, и фиглярство, и

эгоизм, и нелепая гордость, презрение к Виктору Гюго, вере

ница знакомств, и работа украдкой, и новое религиозное учение;

завершая картину, он передразнивает этих представителей бо

гемы, каждый из которых говорит о соседе (Монселе — о Шан

флери, Шанфлери — о Монселе) : «Ни одного друга! Ни одного

друга». И он строит великолепную гримасу, закатывая глаза.

2 апреля.

Уезжаем в Рим *.

3 апреля.

Это почти счастье — уехать из Парижа и, приближаясь к

Марселю, увидеть, как мы сегодня утром, голубое, легкое,

смеющееся небо, весеннюю зелень, деревенские домики, как бы

слепленные из золотой грязи.

Когда смотришь на эти места, они кажутся слишком счаст

ливыми и слишком веселыми, чтобы отсюда мог выйти беспо

койный, нервный талант — современный талант. Здесь может

вырасти только такой болтун, как Мери, или такой ясный и хо

лодный талант, как Тьер. Никогда здесь не появится ни Гюго,

ни Мишле.

556

5 апреля.

На «Павсилипе». Из своей каюты смотрю через круглый

глаз корабля на вечное движение косматых волн; порой в рамке

этой линзы появляется маленькое судно, — словно марина, на

писанная на хрустальном голыше. На палубе — вновь завербо

ванные папские зуавы, преимущественно бельгийцы, — бедные

истощенные юноши; некоторые, сидя на свернутых канатах, чи

тают душеспасительные книжки с золотым обрезом. У этих

грустных новобранцев, завербовавшихся из нужды, цвет лица

от морской болезни даже не желтый, а землистый!

5 апреля.

Облокотившись на то колесо, которое разворачивает перед

кораблями безграничность моря и ведет их вокруг земного шара,

стоит вахтенный рулевой — одна рука у него застыла на меди

колеса, другою он держится за стойку крепления. За ним —

спасательная шлюпка. Лицо загорелое, дубленное морскими

ветрами, на голове матросская шапочка; его силуэт выделяется

на небе, покрытом маленькими розовыми, как бы ватными хол

миками; а дальше — тающая нежная желтизна, похожая на

бледность бенгальских лилий, подернутый дымкою светлый ам

фитеатр, переходящий в ясную голубизну огромного купола; не

сколько чаек прочерчивают широкое, пустое, прозрачное небо.

Какой великолепный и простой рисунок для заглавного ли

ста книги о путешествиях!

Мне кажется, современные двадцатилетние поэтишки стали