как у актеров в трагедии, руки, глаза, как будто подправленные

учителем рисования.

И во всем этом никакого огонька, ни тени чувства, которое

1 Гор е имеем сердца ( лат. ) *.

2 Монах ( лат. ) .

562

у посредственных примитивов, предшественников Рафаэля —

у Перуджино, у Пинтуриккио и у всех остальных придает по

добным сценам взволнованность сердечного сокрушения, то

святое наивное изумление при созерцании чуда, которое глазам

созерцающих придает нечто, можно сказать, ангельское.

У Рафаэля «Воскресение» носит чисто академический харак

тер; язычество сквозит у него во всем, бросается в глаза на пер

вом плане, в этой женщине, похожей на античную статую, скло

нившей колени, как язычница, сердце которой никогда не было

растрогано Евангелием. И это христианское произведение? Я не

знаю картины, более противоречащей католическому стилю и

более искажающей его изображением материального. И это во

площение сверхъестественного события, божественной легенды?

Я не знаю полотна, которое передавало бы их в более обыден

ном истолковании и в более вульгарной красоте. <...>

6 мая.

< . . . > В Ватикане.

«Торс» — единственное в мире произведение, которое мы

воспринимаем как полный и абсолютный шедевр. Для нас это

прекраснее всего, прекраснее Венеры Милосской, чего бы то ни

было. Он укрепляет нас в той мысли, у нас уже превратив

шейся в инстинкт, что высшая Красота — это точное, ничем не

искаженное изображение Природы, что Идеал, который стара

лись ввести в искусство второстепенные таланты, всегда ниже

красоты, заключенной в Правдивости. Да, вот божественная вы

сота искусства — этот восхитительно человеческий Торс, кра

сота которого проистекает из воспроизведения жизни; этот

кусок груди дышит, эти мускулы работают, внутренности тре

пещут в этом животе, который переваривает пищу. Потому что

его красота именно в том, что он ее переваривает, хотя Вин

кельман по-дурацки отрицает это, думая тем самым оказать

честь великому произведению.

После «Торса» разочаровываешься во всех великих произве

дениях и во всех мастерах. Это единственная вещь, вышедшая

из рук человека, совершенней которой ничего нельзя себе пред

ставить.

Воскресенье, 19 мая.

В Италии в конце концов начинаешь тосковать по серым

краскам. И если на обратном пути идет дождь, тебе кажется,

что ты уже на родине. Снова в Париже...

36*

563

10 июня.

< . . . > После того как повидаешь людей, поживешь на свете,

начинаешь колебаться, что предпочесть: радости несчастных

или радости счастливых; то есть думаешь, не лучше ли, в сущ

ности, скотское воскресное пьянство голодного бедняка, чем все

отравленные наслаждения какого-нибудь Ротшильда или

Морни?

20 июня.

Я выношу с Выставки такое впечатление, словно мое я пере

неслось в будущее и смотрит на современный Париж как на ста

ринную редкость. От всех витрин, где в систематическом по

рядке выставлено настоящее, веет прошлым, смертью и исто

рией. Эпоха, в которую мы живем, как бы отодвигается назад и

становится архаичной, как экспонат музея. < . . . >

27 июня.

< . . . > По поводу «Дела Клемансо» *. Там есть такие фразы,

которых настоящий писатель никогда бы не написал, и доста

точно написать эти фразы, чтобы уже нельзя было считаться

писателем. Эту книгу, ее мысли, ее язык и ее автора я опреде

ляю такими словами: Антони-Прюдом!

Если бы государственные деятели совершали в семье или в

обществе такие же проступки, какие они совершают в политике,

их посадили бы в тюрьму.