еще с нажимом пальца на чашу весов; пошлое, черствое, маши

нальное занятие — в течение долгих часов распределять грубо

отмеренные сроки тюремного заключения, — нужно увидеть его,

чтобы понять, что это такое!

Непосредственно перед нашим делом разбиралось дело ху

досочного рыжеватого человечка, который после Второго де

кабря самолично приговорил императора к смерти и разослал

свой приговор по всем посольствам. Его стремительно пригово

рили к трем годам тюремного заключения за то, что он проявил

больше храбрости, чем Верховный суд. Ему предстояло через

три года выстрелить в императора в Комической Опере *.

И вот объявили наше дело. Председатель суда произнес

свое: «Займите место на скамье подсудимых», — что вызвало

некоторое волнение среди публики. Скамья подсудимых — это

скамья для воров и для жандармов. Ни на одном процессе по

вопросам прессы, даже в суде присяжных, не заставляли лите

ратора занять место на скамье подсудимых, он всегда нахо

дился рядом с адвокатом. Нас ни в чем не хотели щадить. «Они

вчера репетировали, мне говорил один адвокат, — прошептал

Kapp, усаживаясь вместе с нами между жандармами. — Можно

не сомневаться в исходе дела. Посмотрите-ка на главного

судью: я имел несчастье переспать с его женой, вот они его и

выбрали».

Мы были достаточно взволнованы и достаточно возмущены.

Голоса у нас срывались от гнева, когда спросили наши имена

и фамилии, которые мы звонко выкрикивали, словно Револю

ционному трибуналу.

Взял слово товарищ прокурора; он лишь слегка коснулся

обвинений, предъявленных Карру, упомянув о старой эпи

грамме Лебрена, которую Kapp, слегка подправив, выдал за но

вую, а Ньеверкерк почему-то принял на свой счет. Не особенно

распространялся он и о наших стихах, и об упоминаемой в на

шей статье женщине, которая под утро возвращается из ресто

рана, держа в руках свой корсет, завернутый в газету. Однако

он говорил пышными периодами, обвинил нас в том, что мы

портим нравы, развращаем больше, чем развращают непристой

ные картинки. Он возлагал на нас ответственность за плотскую

любовь и т. д. ... Потом, устав переливать из пустого в порож

нее, он набросился на статью Вильдея, где отрицалась доброде

тель женщины. За этим последовала тирада, в которой мы изоб

ражались как люди без стыда и совести, негодяи, без роду

70

и племени, проповедники безнравственности, которых пора

упрятать в надежное место.

Вильдей сиял. Он был счастлив, он вертелся, приосанивался

и, казалось, вот-вот готов был крикнуть: «Да ведь это все я, я!»

И заметьте, в тот самый день, когда общество в лице товарища

прокурора обвиняло нас в развращающем влиянии, то же обще

ство, по обыкновению, широко распахивало двери домов терпи

мости, а вечером собиралось открыть доступ в театры, за кулисы,

в вертепы актрис, — не говорим уже о публичных балах, не го

ворим о декольтированных женщинах, не говорим о миллионах

бесстыдных уловок, изобретенных женами, чтобы изменить

мужьям, матерями, чтобы выдать замуж дочь, уличными дев

ками, чтобы поужинать.

Ивер, иссякнув, сел на место. Пайяр де Вильнев, адвокат

Kappa, своим ловким и довольно красноречивым выступлением

нанес великолепный удар по декламации обвинителя, показал

всю ее несостоятельность и задал вопрос, дозволено ли осу

ждать нас за статью, если она никому не инкриминирована и

если ее автор не находится рядом с нами на скамье подсу

димых.

Наш адвокат вел себя именно так, как мы ожидали: он от

рекомендовал нас порядочными молодыми людьми и в подтвер

ждение сослался, как на обстоятельство, делающее нам честь,

на то, что у нас двадцать лет подряд живет старушка няня:

совершенно патриархальный способ защиты, когда адвокат вы

ступает в качестве благодушного папаши. Впрочем, один разо

чек даже этот папаша, слушая несусветные доводы обвинителя,

подскочил от возмущения и стал похож на гуся, собирающегося