ские кабинеты министров», за которую, втершись в доверие к

Пакье, он уже успел получить при Луи-Филиппе крест, Лефевр

неожиданно становится посланником в Карлсруэ. Затем, на

80

волне Империи, он взмывает к посту полномочного представи

теля в Мюнхене, а оттуда переносится в Берлин. К несчастью,

здесь он не пришелся по душе королю прусскому, хранившему,

должно быть, воспоминание о Фридрихе Великом, который обо

жал гренадеров шести футов ростом, — а Лефевр, при всех своих

регалиях был просто-таки мальчик-с-пальчик, хоть носи

его в кармане. И вот он опять государственный советник,

а однажды чуть-чуть не становится министром иностранных

дел.

Такие успехи совершенно опьянили и ослепили этих обыва

телей. Сан посланника просто вскружил им головы. Когда мы

обедаем у них, — мы, близкие люди, друзья детства, — они начи

нают обращать на нас внимание только к десерту. С тех пор

как сын получил должность атташе, мать не говорит ему «ты».

После обеда она берет газету и делает вид, что читает, в позе

королевы, оказавшейся в непривычной обстановке. Она утом

лена собственной любезностью и величием, которые приходится

постоянно демонстрировать при европейских дворах. Отец

молчит так, словно в его молчании заключены судьбы государ

ства, а в его усмешке — судьбы всей Европы. Сын без конца

спрашивает, принесли ли почту. Он признает только слугу-

немца, не говорящего по-французски, — боится, как бы осталь

ная прислуга его не испортила. Для сына не существует дру

гой книги, кроме «Пармской обители», этой библии дипломата,

где Меттерних представлен в образе Моски. Он называет слугу

лакеем. Жалуется, что на бульварах слишком много народу и

что все эти людишки мешают ему дышать чистым воздухом.

Отец хлопочет о том, чтобы сын его изменил фамилию: доби

вается для него новой, составленной из частицы «де» и назва

ния одной фермы, которой он владеет только в четырнадцатой

части. В своем загородном доме Лефевры завели аиста, по

скольку это птица геральдическая.

У Эдуарда — он и есть сын — был в Мюнхене учитель Дан-

ремон, который, приходя к своей любовнице, приносил с собой

ее вставную челюсть, а уходя — забирал, чтобы любовница ему

не изменила. < . . . >

Т Е А Т Р

Господин Хильтбруннер, директор «Театральных развлече

ний», разговаривает с архитектором Шабуйе:

— Сударь, мой театр — настоящий бордель!

— Ну, что вы!

6 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

81

— Да, да, сударь, мой театр — настоящий бордель! * Очень

просто. Я плачу своим актрисам всего пятьдесят — шестьдесят

франков в месяц: больше не могу, мне один наем помещения

тридцать тысяч стоит. Мужчины у меня получают не больше

женщин. Все они сутенеры и сводники. Частенько какая-ни

будь актриса приходит сказать мне, что пятидесяти франков ей

не хватает, что ей придется подцеплять в зрительном зале муж

чин по пяти су... Но меня это не касается: мне одно помещение

стоит тридцать тысяч! <...>

ГОД 1855

Январь.

Встретил женщину, которая была моей любовницей в стар

ших классах коллежа, женщину, которую я страстно желал и

которая на три дня стала моей... Я вспоминаю ее такой, какой

она была тогда, на улице Исли, в маленькой квартирке, где

солнце порхало и пристраивалось то там, то сям, словно птица.

Утром я открывал водоносу. Она, в своем маленьком чепчике,

выходила из дому, чтобы купить две котлеты; она поджари

вала их, раздевшись до нижней юбки; мы завтракали на

краешке стола, сервированного единственным мельхиоровым

прибором и общим стаканом. Тогда еще встречались такие де

вушки; под кашемиром билось сердце гризетки: однажды она

попросила у меня четыре су, чтобы сходить на бал Мабиль *.

И вот я встретил ее: ну конечно, это она, ее глаза, которые