в долгах, а мне приходится ездить в третьем классе... Сегодня

утром я говорил об этом министру...»

Еще один рассказ об этом животном — Бальзаке, который

все впитывает, чтобы вернуть обратно в сомнамбулическом

творчестве гения. < . . . >

— «Современное образованное общество? Поколение Макэ-

ров вперемежку с Бертранами! * ...Я обоих своих мальчиков

воспитываю в деревне: не хочу видеть их повесами. Когда они

подрастут достаточно для того, чтобы целоваться, я отвезу их

на Восток и достану им женщин. Целоваться — это так же

естественно, как мочиться». < . . . >

— «Позитивная философия» * господина Огюста Конта

была бы хорошей книгой, если бы придать ей чуточку больше

позитивизма. Например, автор утверждает, что из всех наук

самая позитивная — астрономия, то есть наука, контролируе

мая наиболее обманчивым из наших внешних чувств — зре

нием. Луна и солнце неосязаемы, мы никогда не видели их

оборотной стороны; с точки зрения реалиста, это, может быть,

всего лишь видения.

— «Смерть — это результат химической реакции!» < . . . >

— Маленький мальчик Пьерро, посланный на улицу соби

рать подаяние, засыпает с протянутой рукой; какой-то игрок

кладет ему на ладонь двадцать франков; проигравшись, он за

бирает свои деньги, а Пьерро все спит, протянув руку. < . . . >

— Мысли Гаварни по поводу спектаклей: «Что может быть

забавнее, чем эти милейшие люди, которые, набив себе брюхо и

еще переваривая пищу, сразу же отправляются в душный зал,

где, обливаясь потом и не смея выпустить газы, — а ведь жен

щины еще и затянуты в корсеты, — все они поглощают слезли

вые драмы, нездоровые и сентиментальные!» Ставит в укор

театру икоту в зале, вызванную не только волнением, но и пи

щеварением, и проч. < . . . >

87

О смерти Лаллемана вспоминает вот что: видел, как со

двора Пале-Рояля вышли господа — многие в шапках с боль

шими белыми кокардами, во главе седой старик — и направи

лись по улице Эшель к Тюильри, громко выкрикивая: «Долой

либералов! Да здравствуют роялисты! Да здравствует герцо

гиня Ангулемская! Долой либералов!» Немного погодя появ

ляется народ; молодой человек в широком сюртуке цвета кофе

с молоком — тогдашняя мода — склоняется над носилками, где

лежит умирающий, не кто иной, как Лаллеман. На похоронах —

Гаварни там был — речи, дождь как из ведра. Оратор: «Его

убили наемники тирании!» Слабый голос из толпы, гневно:

«Это ложь!» И тут же звонкая пощечина под шум дождя. Вот и

все. Речь продолжалась. < . . . >

Четверг, 19 июля 55 года.

< . . . > Жанен говорил Асселину: «Знаете, как мне удалось

продержаться двадцать лет? Я менял свои мнения каждые две

недели. Если бы я всегда утверждал одно и то же, меня знали

бы наизусть, не читая».

Мы спрашиваем Жанена: «Так, значит, вы разнесли пьесу

того гравера?»

Ж а н е н . Еще бы! Пускай он умрет гравером, этот тип!

А к т р и с а из « О д е о н а » . Но вы ведь не читали

пьесы?

Ж а н е н . Упаси боже!.. Впрочем, я ее прочел... Вернее, два

стиха из нее!

Я. Но это проза!

Ж а н е н (смеясь). Стихи или проза — не все ли мне

равно!

Бог создал совокупление, человек создал любовь.

Париж, улица Фоссе-дю-Тампль, темная улица позади теат

ров. По одну сторону — невысокая стена, над которой пирами

дами высятся дрова; в стене зияют ворота. Там и сям — ка

бачки. Молочная — блузники в двух подвальных комнатах, раз

деленных аркой; на стойке ряды кофейных чашек грубого

фарфора. Вдоль другой стороны улицы — другая стена, похо

жая на стену огромной казармы, наугад, без всякой симметрии,

продырявленная светящимися окнами разных размеров, словно

здесь приложил руку советник Креспель; * одни из них до по

ловины прикрыты ставнями, другие задернуты розовыми зана

весками. Все окна нижнего этажа забраны железными решет-