88

ками. Несколько мальчишек на улице. Шлюхи, вышедшие на

промысел в шляпах и черных шелковых пелеринах, накинутых

на бумажные платья. Время от времени хлопанье двери с подве

шенной гирей, — двое-трое мужчин переходят улицу, направля

ясь в кабачки. За театрами — вывеска кабачка: на голубом фоне

белый Пьерро, над головой у него надпись: «Настоящий Пьерро».

Вандомский пассаж; торговля картинами; невообразимые

пастели; к стеклу прилеплена бумажка с надписью от руки

«Картины на экспорт ст оят здесь на двадцать пять процентов

дешевле, чем в любом магазине Парижа». — В пассаже прямо

на досках лежат развалом книги по двадцать пять су. — Уны

лая парикмахерская с восковой фигурой: маленькая девочка с

букетиком в руке, печальная, слово воспитанница мадемуазель

Дуде *. Ей полагается вертеться. Пружина сломана. Дальше,

поблизости от Вандомской улицы, — модный магазин, пустая,

грязная, угрюмая лавка; там темно; на медном перильце —

грязная серая занавеска, по одну сторону от нее — побуревшая,

когда-то розовая шляпка, а по другую, на подставке, предна

значенной для другой шляпки, — старая размотанная лента.

Август 55.

Беседа с Гаварни на Выставке изящных искусств. «Курбе?

Да там нет ни одной его картины, ни одной!» * Безмерное пре

зрение ко всем нашим художникам, безмерное восхищение

древними. «Словно ширмы размалевывают; смахивает на туа

летную бумагу или на обои! И вдобавок найдутся люди, кото

рые в разговоре с буржуа назовут все это сверхнатурализмом!

Мы переживаем поистине византийский упадок Слова, говоря

щие искусства стали косноязычны».

О Делакруа: «Это человек, всей душой преданный мазку, и

мне думается, что мазок сыграл с ним злую шутку».

20 августа.

Узнал из «Иллюстрасьон», что в Страсбурге от апоплекси

ческого удара скончался Анри Валантен.

Валантен был невысок, коренаст, шея короткая, широкий

приплюснутый нос, в лице что-то калмыцкое. Облик его был

тяжеловат, движения неловки. Живя в Париже, он оставался

крестьянином, уроженцем своего края, говорил всегда с вогез-

ским акцентом.

Это был славный толстяк, не без хитринки, мало располо

женный к элегической грусти. Великий труженик, он работал

89

с утра до пяти-шести часов вечера; любил грубые удовольст

вия, пиво, вино, водку. Изрядно хватив, он объявлял своим

характерным голосом: «Братцы, я готов!» Любил хорошо по

есть и почти каждый вечер обедал у Рампонно. Это была на

тура цельная, резкая, бесцеремонная. Свое дружеское рукопо

жатие он сопровождал обычно тычком в бок.

Помню, невероятно смешон был Валантен в костюме эль

засца, надетом по случаю бала в Опере; * на голове — большая

меховая шапка, через всю спину — щегольские красные лямки.

Казалось, этот увалень вот-вот затирлиликает, как сказал бы

Гейне.

Я бывал у него на улице Наварен, сперва в самом ее начале,

где он снимал маленькую квартирку, потом в его мастерской

на верхнем этаже другого дома, ближе к середине улицы. С тер

расы был виден весь Париж. В мастерской висело «Галантное

празднество» Ланкре и, рядом с большим Калло, офорт «Га

лантной беседы», в голубой рамке. Целую стену занимали эль

засские и пестрые испанские костюмы: среди прочего здесь хра

нилась наколка из цветов, доставшаяся ему от одной мадрид

ской танцовщицы. Было еще много всякой всячины: череп,

бронзовые лампы и т. п. По росту, словно воспитанницы пан

сиона, на столе стояли бесчисленные доски для гравюр, — неко

торые с уже законченными гравюрами, — закрытые листками

папиросной бумаги; а в старом фаянсовом блюде лежала связка

великолепно обкуренных трубок.

Его вечным собутыльником был огромный немец по имени

Хаффнер; этот колорист, работающий только с натуры, был не

досягаем в изображении грядок с красной капустой. Днем его