тому подобным источникам мыслей, фраз, сюжетов и занима

тельности; основа романа переместилась от сердца к голове, от

чувства к мысли; от драматических столкновений к математи

ческим выкладкам.

В омнибусе. Голова женщины: волосы зачесаны назад, лоб

весь открыт, линия лба — прямая, брови приподняты к вискам.

Глубокие глазные впадины, длинный разрез глаз, взгляд не

сколько искоса. Орлиный изгиб тонкого носа, резко выражен

ные скулы. Сжатые губы, с подтянутыми кверху уголками, ху

дой крепкий подбородок. Нервное лицо энергичной и волевой

женщины.

Июль.

Съездил в Пти-Менаж, чтоб навести справки о Теруань де

Мерикур.

Шесть рядов широколиственных каштанов; в их невеселой

тени — четыре ряда каменных скамей. Справа — садики с полу

обвалившимися беседками, грустные аллейки, посыпанные жел

тым песком, — все это печально, как кладбищенские палисад

ники. Слева — аллея, и вдоль нее на скамьях, куда достигает

солнце, — круглые повернутые спины, головы спрятаны в тени;

солнце ласкает спины, выгнутые по-кошачьи.

Здесь, под этими деревьями, — целый человеческий мир, но

в нем не ходят, не разговаривают, не живут, — мир этот едва

108

передвигается или же дремлет, склонив голову на грудь, упер

шись руками в узловатые, костлявые колени. Шепелявые, без

зубые рты с выцветшими губами, брызжа слюной, изливают в

восковые уши соседей ребяческие мысли, несусветный вздор,

страхи и небылицы, подозрения по поводу Питта и Кобурга, и

в воздухе стоит гудение надтреснутых голосов.

Птицы прыгают между ног, которым никогда больше не бе

гать, — уж птицы-то хорошо это знают! Древние, сморщенные

существа, высушенные временем, плотно закутаны в шали из

толстой шерсти; прямые складки юбок — как приплюснутые

органные трубы; бессильно свисающие ноги запрятаны в синие

чулки и тяжелые башмаки, подвязанные к щиколотке. Не

ноги — одни кости!

Смерть уже схватила и пометила этих несчастных! Нельзя

без ужаса видеть, как эти карикатуры на жизнь медленно,

словно привидения, бредут на трясущихся ногах, опираясь на

старый зонт вместо костыля, мотая концами ночных чепцов по

самшитово-желтым лицам и прикрывая шалями ночные со

рочки. А вот еще одна старуха, погруженная в раскидное кре

сло, с большим зеленым козырьком от солнца поверх чеп

ца... Вон другие по трое осели на скамьях, подпирая друг

друга.

Одна из них держится особняком: ястребиный нос, три чер

ных пятна на носу и щеках, светлые глаза, угрожающий взгляд,

концы огненно-красной ленты спадают по обеим сторонам чеп

ца, — дьявольское лицо. Рослая, прямая, она крепка и кост

лява, пальцы левой руки, вытянутые, словно когти у львицы,

лежат на левой ноге, скрещенной с правою. В этой старухе чув

ствуется цезарианская душа, которая бодрствует и подводит

итоги прошлому, молча вызывая в своей холодной, как мрамор,

памяти багряное зарево ушедших дней. < . . . >

22 июля.

<...> Угольщица, умывающаяся маслом. Она идет купить

его на одно су для умирающей девочки, которая тоже хочет,

чтоб ее умыли маслом. < . . . >

24 июля.

Сидя в одном из залов библиотеки Арсенала, я увидел два

кресла, стоящих рядом: одно — времен Людовика XV, дру

гое — времен Людовика XVI. Целая эпоха и целый мир в каж

дом из них: рококо говорит об учтивой развращенности, о любви

приятной и удобной, о готовности предаться наслаждению

109

и т. п. Другое кресло, прямых линий, — это кальвинизм, янсе

низм, экономизм, непреклонная добродетель; это Тюрго, это

господин Неккер.

1 августа.

< . . . > Мамаша Путье, попрекая своего сына тем, что у него

до сих пор нет ни положения, ни успехов по части карьеры,

ни заработка, заканчивала свое родительское наставление сле