убедиться в их реальности, и, словно пораженный громом, еще

не совсем очнувшись, покусывает для верности банкноты, чтоб

еще и еще раз прикоснуться к этой сбывшейся мечте. Право,

111

чего не случается на свете; я вспоминаю, как однажды вечером

Асселин захлебываясь перечислял все то, что ему хотелось бы

иметь: здесь были хрусталь, саксонское белье, свечи, шелк, —

короче, все, что радует взгляд и утонченный вкус. И вот теперь

все это у него есть, он купается в этих нежданно сбывшихся

надеждах. Вообразите изумление кредиторов!»

14 октября.

Лучшие из восьми моих «Новых портретов» * отвергнуты

на прошлой неделе в «Ассамбле насьональ» — «ввиду их не

пристойности».

Сегодня они отвергнуты в «Газетт де Пари», «ввиду их рас

тянутости». — Итак, подобным вещам не находится места в га

зете!

Когда мы, грустные и злые, бродили по Бульварам, пере

живая это, и глазели на все витрины подряд, вплоть до вы

ставки ботинок, будто изголодавшись по развлечениям, — на

плечо нам опустилась рука. Это был Банвиль. Разговариваем о

«Прекрасном Леандре» *, потом о г-не де Бофоре, директоре

Водевиля. Банвиль рассказывает о его новом пунктике — ув

лечении литературными пьесами. «Не найдется ли у вас чего-

нибудь для него?» И вот договариваемся, что нас представят

послезавтра, когда мы принесем один акт пьесы «Франты и

щеголихи» *, которую написали после «Истории Директории».

Опять от надежды к надежде, снова воспрянуть и снова разо

чароваться... Такова жизнь! Грустно! < . . . >

16 октября.

Серые, почти черные дни. Отказы, поражения одолевают

нас справа и слева, сверху и снизу. Сокровищ, материалов по

новой истории полны руки, — но никакой поддержки, хоть бы

легкое веяние интереса со стороны публики, чтобы надуть

наш парус! Публика мертва!

Философское обозрение жизни, отказ от всяких покровов,

как, например, в наших «Четырех ужинах» *, — все это отвер

гается! Сколько усилий и удач, не приводящих ни к чему! Изда

тель все еще не решается печатать нас после наших двух томов

истории. И в воздухе не чувствуется битвы *, того порохового

дыма литературной или политической борьбы, который так

пьянит и придает сил. Даже молодые люди только делают дела

в литературе, занимаются ее производством. Искусство? Да кто

о нем говорит? «Директория», которая вымотала нас вконец,

продана за пятьсот франков!

112

И в довершение, утром — известия с ферм, как обухом по

голове: надо прочищать русло реки, а это обойдется в сотни

франков.

После тихой жизни в Жизоре — такое прозябание, полное

неудач и обманутых надежд, унылых мыслей, одиночества,

маниакальных занятий литературой, без всяких развлечений...

Чтоб развеять скуку, бродим наугад, глазеем по сторонам. Пы

таясь развлечься, купили две чайницы старого фарфора из

Сен-Клу, оправленных в золоченое серебро, в ящике с замком,

украшенным геральдическими лилиями. Вот наше единствен

ное лекарство в эти тоскливые часы, оно веселит нам душу, ра

дуя глаз певучим отсветом прекрасного предмета старины, этого

фарфора, поблескивающего потускневшей золоченой оправой,

этой реликвии великого художественного ремесла XVIII века, —

все подобные вещи, мертвые, лишенные мысли, умиротворяют

нам душу, восхищают взгляд. Это — целая семья безмолвных

друзей, ласкающих и убаюкивающих нас, и мы окружаем себя

ими, чтобы найти утешение в красоте, в изяществе, в старине.

Но такие минуты отчаяния, такие сомнения, — отнюдь не

сомнения в самих себе, в нашей мечте, наших стремлениях, а

лишь по поводу обстоятельств и возможностей, — вместо того

чтоб укротить нас и заставить малодушно пойти на уступки,

только подстрекают нашу писательскую совесть на еще более