О да, картина отнюдь не лестная, зато как правдива! Я сам из

Морвана — и я подумал: «Ну, конечно, он тут побывал!»

В заключение говорит:

— Мне хотелось бы, чтоб «Корреспондан» * дал статью

о вашей книге. Не мог бы это сделать кто-нибудь из ваших дру

зей? Но здесь нужен человек, сведущий по части дворянских

усадеб и пастырских домов. А у меня под рукой сейчас никого

нет. Этот маленький Андраль — с ленцой... Если у вас есть кто-

нибудь на примете...

У господина де Монталамбера длинные седые волосы, совер

шенно гладкие, в чертах полного старческого лица есть что-то

ребяческое; скрытая улыбка, проницательные, даже хитрые

глаза, но без огонька; гнусавый, нерезкий голос, провинциаль

ный выговор и вкрадчивые манеры — он из тех людей, которые

подают руку так, словно ласково обнимают вас; домашний ха

лат похож на рясу. И вдобавок учтивость — мягкая, спокойная,

невозмутимая.

Возможно, хотя и сомнительно, что во Франции еще суще

ствует партия аристократов; но мне нравится иметь дело про

сто с дворянином. Если нет больше изысканности кастовых иде

алов, то я хочу видеть хотя бы изысканность внешнюю.

В тот же день.

<...> Чистота, как и набожность, требует, чтоб человек от

дался ей целиком. Быть чистым и заботиться о спасении души

слишком трудно для тех, кто работает. < . . . >

103

16 июня.

Завтрак у Шенневьера в Версале. Шенневьер всецело увле

чен своим замком Сен-Сантен, этой лачугой, прельстившей его

датой «1555 год» на старом камне. Ему надоело таскать за со

бой с места на место портреты и книги своих друзей. И теперь-

то для них нашлись наконец кров и пристанище. Весь он как-то

усох, без остатка захваченный своей страстью к переизданиям

и публикациям, влюбляясь поочередно во всех мелких человеч

ков и полуизвестных посредственностей, которых выкапывает

на кладбище искусства, становясь на сторону Рослена против

Дидро *. Однако же он лелеет замысел какой-то нормандской

повести, которая смутно маячит в его воображении. Вероятнее

всего, это будет что-то из вандейских событий 1832 года: исто

рия юноши, взявшегося за оружие во время восстания. Он осуж

ден, брошен в Замок архангела Михаила и там принимает

участие в политическом заговоре, который должен привести

к власти герцогиню Беррийскую и легитимистов 1832 года,

утвердить политику децентрализации — политику герцогини

Беррийской.

Завтракали с Мантцем, вежливым брюнетиком, то и дело

подмаргивающим хитрыми глазками. Был и Дюссье, учитель

Сен-Сира *, по всему облику — учитель, а по голосу — воен

ный; он вопросительно поглядывает на вас поверх синих очков.

Здесь же — Эвдор Сулье: острый профиль куницы, но широкое

мясистое лицо, волосы взбиты конусом наподобие старинного

парика; он весел и проказлив, словно мальчишка с ломаю

щимся голосом, — во всем этом есть что-то очень симпатичное.

Возраста по лицу не определишь.

Шенневьер сводил нас в собрание автографов на Фоссе

д'Аркос, где кабинет сплошь заполнен — так, что не видно

стен, — шкафами, книгами, картинами, рисунками, миниатю

рами и всяческими безделушками и реликвиями; от них веет

историей и лавкой старьевщика: молоток Людовика XVI, выко

ванный его монаршими руками, песочница Генриха III, пряжки

башмаков Людовика XV, охотничий нож Карла VIII и вексель

на тысячу пятьсот ливров от 11 декабря 1792 года на имя сен-

тябрщика Лажусского, за подписью: «Филипп Эгалите» *.

Один старик — этот долговязый, костлявый А. Риго — приобрел

первые оттиски гравюр Дебюкура по пятнадцать су, в 1810 году

купил на Новом мосту «Прогулку в саду Пале-Рояля», а рису

нок Буше «Кузница Амура» — за сорок су, в доброе старое

время.

Перелистывая эти ветхие бумаги, на которых запечатлена

104

история, он замечает по поводу одного из имен: «Обе ветви

этой семьи при Людовике Четырнадцатом имели по сто тысяч