Шрифт:
объяснение; резкие жесты и резкий голос; то она показывает
свои раскраски, «экономическую печку», то заставляет попро
бовать ее вина, ее водку и пирог с крольчатиной, то прини
мается играть на фортепьяно или завивать волосы своей дев
чушке, — она и впрямь похожа на хозяйку, почти на мать, эта
Мари Лепелетье с улицы Исли! От прежней жизни осталось у
нее только кресло, обитое красным узорчатым штофом. К сча
стью, оно немо! <...>
Замысел новеллы, где будет показан человек, для которого
единственным сдерживающим началом служит бесчестный за
кон. < . . . >
25 декабря.
За триста франков продали Дантю все двадцать «Интимных
портретов XVIII века» — едва ли этим окупаются сожженные
за время работы дрова и ламповое масло; чтоб написать эти
два тома, одних подлинных писем мы купили на две-три тысячи
франков.
ГОД 1857
3 января.
Редакция «Артиста» *. Готье — тяжелое, одутловатое лицо
с заплывшими чертами, словно заспанное, интеллект, затонув
ший в бочке материи, усталость гиппопотама, перемежающееся
внимание, глухота к новым мыслям, слуховые галлюцинации:
слышит сзади то, что говорят ему спереди.
Нынче он влюблен в изречение Флобера, услышанное от
него утром и принятое Готье как высший закон Школы, до
стойное, по его словам, быть высеченным на стенах: «Форма
рождает идею».
Прихвостень Готье, биржевой маклер, помешанный на
Египте, приезжающий всегда с каким-нибудь гипсовым слеп
ком с египетского базальта под мышкой, нагруженный тяже
ловесными изречениями, этакий Прюдом, корчащий из себя
Шамполиона, объясняет своим слушателям и всей Европе свой
метод работы: ложиться в восемь вечера, подниматься в три
ночи и, выпив две чашки черного кофе, работать до одинна
дцати.
При этих словах Готье пробуждается от спячки и переби
вает Фейдо:
— Это свело бы меня с ума! По утрам я просыпаюсь от того,
что мне снится, будто я голоден. Я вижу мясо с кровью, длин
ные столы, заставленные едой, роскошные пиршества. Мясо
меня и поднимает. Позавтракав, я курю. Я встаю в половине
восьмого и так убиваю время до одиннадцати. Тут я подвигаю
кресло, выкладываю на стол бумагу, перья, чернильницу —
орудия пытки. Так все это надоело!.. Писать мне всегда было
124
скучно, да к тому же это ведь никому не нужно!.. Я начинаю
не спеша, спокойно, словно какой-нибудь писарь. Я подвигаюсь
медленно, — вот он видел меня за работой, — но все подвигаюсь
вперед, потому что, видите ли, я не исправляю. Статью, стра
ницу я пишу за один присест. Это все равно что ребенок: или
его делаешь, или же нет. И я никогда не думаю, как буду
писать. Беру перо и пишу. Раз я литератор, то должен знать
свое ремесло. Вот я над листом бумаги, будто клоун, вышед
ший на трамплин... И к тому же синтаксис у меня в голове —
в полном порядке. Я швыряю фразы в воздух, словно кошек,
и уверен, что они упадут на лапы. Все ведь очень просто: надо
только хорошо знать синтаксис, — берусь обучить писать кого
угодно. Я мог бы преподать все искусство писать фельетоны
за двадцать пять уроков. Да вот моя статья — смотрите: без
единого исправления!.. А, это Гэфф! Ну, принес что-нибудь?
— Ах, милый, вот ведь какая штука, у меня совсем про
пал талант. Я сужу по тому, что занимаюсь теперь идиотскими
вещами. Просто идиотскими, сам это понимаю. И все-таки это
меня забавляет!..
— А ведь у тебя был талантишко!
— Теперь мне нравится только одно — валандаться с раз
ными тварями.
— Вам только запить не хватает, Гэфф.
— Ну, если б еще он запил...
— У тебя уже появились на носу красные прожилки?
— Благодарю, пока нет. Если б я и взаправду пил, у меня
бы весь нос расцвел. И тогда шальные куртизанки перестали б
любить меня, мне пришлось бы покупать баб за двадцать су.
Я стал бы мерзок, отвратителен... И в конце концов подхватил