Шрифт:
бы венерическую болезнь.
7 января.
Никогда еще так не брехали, как в наш век. Брехня по
всюду, даже в науке. Из года в год всяческие господа Биль
боке * пророчат нам по утрам новое чудо; новый элемент, новый
металл, новый способ обогревать нас с помощью медных кру
гов, погруженных в воду, добывать нам пропитание из ничего,
убивать нас оптом по пустякам, продлевать нам жизнь до бес
конечности, выплавлять железо из чего угодно. Все это — ака
демическое и непомерное вранье, благодаря которому ученые
получают доступ в Институт, ордена, влияние, оклады, уваже
ние серьезных людей. А жизнь тем временем дорожает вдвое,
втрое; не хватает самого необходимого; даже смерть не делает
125
успехов, в чем мы наглядно убедились в Севастополе, где мы
так развернулись, — а выгодные покупки остаются самыми не
выгодными.
Оглядываясь вокруг, на вещи в моей гостиной, я думаю вот
о чем: вкусы не рождаются сами по себе, они прививаются.
Вкус требует воспитания и упражнения, это хорошая привычка;
и когда я вижу, как мой привратник восхищается в мебели са
мой яркой позолотой, самой грубой формой и самой кричащей
окраской, не хотите же вы, чтоб я всерьез поверил, что кра
сота — вещь абсолютная и что утонченное понимание доступно
каждому?
18 января.
Вчера был с Девериа на бал-маскараде. Вот что серьезно,
гораздо серьезнее, чем принято думать: Удовольствие умерло.
Свидание с непредвиденным, ярмарка романов без заглавия и
без окончания, развивающихся по воле случая, карнавал ве
селья и любви; смычок Мюзара, раз за разом подхлестывавший
танцующих то громовыми ударами, то пением флейты, все это
общество, в котором смешаны люди разного общества, встречи
в толпе, беглый огонь острых словечек, мимолетная и беско
рыстная радость; прекрасное сумасбродство, потешавшееся
само над собою, яростная юность, попиравшая завтрашний день
подошвами ботфорт, — все это теперь исчезло, осталось только
место, где шаркают ногами.
Мы обегали все сверху донизу, пытаясь завязать разговор,
задевая проходящих каким-нибудь замечанием, стараясь запо
лучить на лету чьи-нибудь уши и язычок, какой-нибудь диалог,
кусочек Ватто, промелькнувший в случайной улыбке, сами за
говаривая с женщинами на французском языке и во француз
ском духе. Никто не соизволил нам ответить. Дела, повсюду
дела, даже в ложах верхнего яруса. И Лоретка теперь уже не
похожа на лоретку Гаварни *, еще сохранившую что-то от
гризетки и способную тратить время на развлечения, — нет,
теперь это женщина-делец, она заключает сделки без всяких
фиоритур. Никогда еще юдоль любви не отражала так верхи
общества, как сейчас! Дела, у всех дела, от вершины лест
ницы до подножья, от министра до девки. Дух, нрав,
характер Франции совершенно переменились, обратились
к цифрам, к деньгам, к расчетам, полностью избавились от
непосредственности. Франция стала чем-то вроде Англии или
Америки! Девка нынче — деловой человек и власть. Она царит,
126
она правит, она меряет вас взглядом, оскорбляет вас; вы видите
в ней наглость, презрение, олимпийское спокойствие. Она за
полняет общество — и сознает это... Нынче она задает тон, ей
плевать на общественное мнение; она ест глазированные каш
таны в ложе рядом с вашей женой; у нее есть свой театр —
Буфф *, и свой мир — биржа. В конце концов я стал отводить
душу тем, что хлопал по плечу этих царствующих потаскух и
говорил: «Погоди, милочка, придет день, и тебе выжгут кале
ным железом фаллус на этом плечике!» Да, я думаю, что вскоре
придется прибегнуть к воздействию полиции. И будут изданы
постановления, которые укажут девкам их место — среди по
донков общества, запретят им, как это было в XVIII веке,
доступ в ложи для порядочных людей, обуздают их наглость
и ограничат их процветание.
Все это придет, придет и еще одно: великая стирка. Я ее