– Если это действительно мир, то я просто не знаю, что мы все будем делать, мисс Хэтчинс.

– Зовите меня Эвелин, Пол.

– Я думаю, что это действительно мир, Эвелин, согласно четырнадцати пунктам Вильсона. Я лично считаю Вильсона великим человеком, что бы Дон ни говорил. Я знаю, что он в сто раз умней меня, и все-таки... Может быть, это была последняя война на земле, подумайте только...

Она надеялась, что он, уходя, поцелует ее, но он только неловко пожал ей руку и сказал одним духом:

– Надеюсь, вы не рассердитесь на меня, если я в следующий своей приезд в Париж опять зайду к вам.

На все время мирной конференции Джи Даблью получил в "Крийоне" номер, состоявший из нескольких комнат, его белокурая секретарша, мисс Уильямс, сидела за бюро в маленькой приемной, а Мортон, камердинер-англичанин, подавал под вечер чай. Эвелин любила, пройдя по дороге со службы под аркадами рю-де-Риволи, заглянуть вечерком в "Крийон". Старенькие коридоры отеля были полны снующих взад и вперед американцев. В большой гостиной Джи Даблью Мортон бесшумно разносил чай, расхаживали господа в мундирах и сюртуках, и в синем от папиросного дыма воздухе носились рассказанные вполголоса анекдоты. Джи Даблью пленял ее своим серым костюмом из шотландского твида с безукоризненной складкой на брюках (он больше не носил формы майора Красного Креста) и своими сдержанными, приятными манерами, смягченными рассеянным видом очень занятого человека - его то и дело звали к телефону, секретарша подавала ему телеграммы, время от времени он исчезал в нише окна, выходившего на Плас-де-ла-Конкорд, и шептался там с каким-нибудь важным посетителем или на минутку выходил из номера поговорить с полковником Хаузом, и все же, когда он передавал ей коктейль с шампанским, перед тем как они всей компанией отправлялись обедать, в те вечера, когда он бывал свободен от занятий, или спрашивал ее, не угодно ли ей чашку чаю, она на миг чувствовала на себе прямой взгляд его голубых мальчишеских глаз, в них было какое-то смешное, откровенное, несколько насмешливое выражение, которое интриговало ее. Ей хотелось узнать его поближе; Элинор, она это чувствовала, следила за ними, как кошка за мышью. "В конце концов, - все это время, твердила про себя Эвелин, - она не имеет никакого права. Ведь между ними, вероятней всего, ничего серьезного нет".

Когда Джи Даблью бывал занят, они часто выезжали с Эдгаром Роббинсом, который бил чем-то вроде помощника Джи Даблью. Элинор терпеть его не могла, она говорила, что в его цинизме есть что-то оскорбительное, но Эвелин любила слушать его. Он говорил, что мир будет еще страшней войны и хорошо, что никто никогда ни о чем не спрашивает его мнения, иначе он наверняка сел бы в тюрьму. Любимым местопребыванием Роббинса был трактир Фредди на Монмартре. Там они просиживали долгие вечера в тесных, прокуренных, переполненных комнатах, а Фредди, носивший большую белую бороду, как у Уолта Уитмена, играл на гитаре и пел. Иногда он напивался и угощал всех за свей счет. Тогда из задней комнаты появлялась его жена, сварливая баба, похожая на цыганку, и ругалась, и орала на него. Люди вставали из-за столиков и декламировали длинные стихотворения о La Grand'route, La Misere, L'Assassinat или пели старинные французские песни, как, например; Les Filles de Nantes [Большая дорога, Нищета, Убийство... Дочери Нанта (франц.)]. По окончании номера все присутствовавшие дружно аплодировали. Это называлось - устраивать бенефис. Фредди пригляделся к ним и, когда они появлялись, шумно приветствовал их - "Ah les belles Americaines" [А, прекрасные американки (франц.)]. Роббинс уныло пил кальвадос за кальвадосом, время от времени отпуская едкие замечания о текущих событиях и мирной конференции. Он говорил, что этот трактир липовый, кальвадос - мерзкий, а сам Фредди - грязный старый бродяга, но почему-то его постоянно сюда тянет.

Джи Даблью два раза ходил туда вместе с ними, и иногда они брали с собой какого-нибудь члена мирной делегации, на которого их знакомство с интимным парижским бытом производило огромное впечатление. Джи Даблью пришел в восторг от старинных французских песен, но сказал, что в этом трактире ему все время хочется чесаться, он убежден, что там водятся блохи. Эвелин любила смотреть на него, когда, полузакрыв глаза и откинув назад голову, он слушал пение. Она чувствовала, что Роббинс недооценивает богатых возможностей его натуры, и, когда он начинал говорить саркастическим тоном о "шишке", как он называл Джи Даблью, неизменно приказывала ему замолчать. Она считала, что в этих случаях Элинор не стоило смеяться, тем более что Джи Даблью так искренне предан ей.

Когда Джерри Бернхем вернулся из Америки и узнал, что Эвелин часто встречается с Дж.Уордом Мурхаузом, он ужасно возмутился. Он повел ее завтракать на левый берег в "Медичи грилл" и заговорил с ней об этом.

– Право же, Эвелин, я никак не предполагал, что вы поддадитесь на такой явный блеф. Этот тип не что иное, как обыкновеннейший рупор... Честное слово, Эвелин, я вовсе не требую от вас, чтобы вы влюбились в меня, я очень хорошо знаю, что я вам глубоко безразличен, да и как могло бы быть иначе?.. Но, черт возьми, этот рекламных дел мастер...

– Послушайте, Джерри, - сказала Эвелин с набитым ртом, - вы прекрасно знаете, что я вас обожаю... То, что вы говорите, просто-напросто скучно.

– Вы любите меня не так, как мне бы хотелось... Но к черту, не в этом дело... Вам вина или пива?

– Закажите приличное бургундское, Джерри, и велите его чуточку подогреть... Послушайте, ведь вы же сами написали статью о Джи Даблью... Я читала ее в "Геральде".

– Валяйте, валяйте, добивайте меня... Ей-богу, клянусь вам, Эвелин, я брошу это гнусное занятие и... ведь это же была ординарнейшая, старомодная болтовня, и я думал, что у вас хватит ума это понять. Черт возьми, до чего хороша рыба!

– Чудесная рыба... Но послушайте, Джерри, именно у вас должно быть побольше здравого смысла...

– Не знаю, я воображал, что вы не похожи на других светских дам, вы живете самостоятельно и все такое.

– Не будем ссориться. Джерри, давайте лучше веселиться, ведь мы в Париже, и война кончилась, и сегодня - чудесный зимний день, и все здесь...

– Война кончилась, как же!
– грубо сказал Джерри.

Эвелин почувствовала, что он ей действует на нервы, и стала любоваться багряным блеском зимнего солнца, и старинным фонтаном Медичи, и нежно-лиловым кружевом обнаженных деревьев за высокой чугунной решеткой Люксембургского сада. Потом она поглядела на красное, напряженное лицо Джерри, на его вздернутый нос и редкие, мальчишески-курчавые, уже кое-где седеющие волосы; она нагнулась к нему и потрепала его по руке.

– Я понимаю, Джерри, вы видали вещи, которых я даже представить себе не могу... Вероятно, это пагубное влияние Красного Креста.

Он улыбнулся, подлил ей вина и сказал со вздохом:

– Эвелин, вы самая привлекательная женщина на свете... Но, как и всем женщинам, вам импонирует власть... Если главное для вас - деньги, то это деньги, если слава, то слава, если искусство, то вы - пламенная поклонница искусства... Вероятно, я такой же, но просто больше обманываю себя.

Эвелин сжала губы и ничего не сказала. Ей вдруг стало холодно, и жутко, и одиноко, и она не знала, что сказать. Джерри залпом выпил бокал вина и заговорил о том, что он бросит свое ремесло, и поедет в Испанию, и напишет книгу. Он не питает к себе ни малейшего уважения, но быть в наши дни газетным корреспондентом - нет, черт возьми, это уж слишком. Эвелин сказала, что она ни за что не вернется в Америку, она уверена, что поело войны там совсем невыносимо станет жить.