– Вот когда бы мне хотелось жить, - мечтательно сказал Джи Даблью.

– При дворе короля-солнца?
– спросил мистер Расмуссен.
– А по-моему, в те времена зимой было невыносимо холодно, и канализация, держу пари, была отвратительная.

– Ах, какое это было удивительное время, - сказал Джи Даблью, как бы не расслышав. Потом он обратился к Эвелин.
– Вы не боитесь простудиться?.. Вам следовало бы накинуть манто.

– Я вам уже говорил, Мурхауз, - сказал Расмуссен другим тоном, - у меня есть точная, информация, что они не смогут удержать Баку без сильных подкреплений, а эти подкрепления им никто, кроме нас, не может дать.

Опять зазвенел звонок, и они поспешили в ложу.

После оперы все, за исключением Роббинса, который повез мисс Уильямс в гостиницу, пошла в "Кафе де-ла-Пе" выпить по бокалу шампанского. Эвелин и Элинор сидели на диване по обе стороны Джи Даблью, а мистер Расмуссен на стуле напротив них. Он говорил больше всех, то нервно отхлебывая шампанского между отдельными фразами, то запуская пальцы в свои щетинистые черные волосы. Он был инженером "Стандард-ойл". Он говорил о Баку и Махоммаре и Мосуле, о том, что англо-персидская компания и "Ройал-дойч" обходят Соединенные Штаты на Ближнем Востоке и пытаются навязать нам в качестве мандатной области Армению, разоренную турками, где не осталось ничего, кроме полчищ голодающих, которых нужно накормить.

– Нам, наверно, все равно придется кормить их, - сказал Джи Даблью.

– Бросьте, пожалуйста, ведь можно же что-то сделать. Если даже президент до такой степени забыл об американских интересах, что позволяет британцам обставлять его на каждом шагу, то ведь можно мобилизовать общественное мнение. Мы рискуем потерять наше первенство в мировой добыче нефти.

– Но ведь вопрос о мандатах еще не решен.

– Дело в том, что британцы поставят конференцию перед свершившимся фактом... дескать, кто нашел, тому и принадлежит... В конце концов, нам было бы гораздо выгодней, если бы Баку заняли французы.

– А как насчет русских?
– спросила Эвелин.

– Согласно принципу самоопределения, русские не имеют на Баку никакого права. Подавляющее большинство населения - тюрки и армяне, - сказал Расмуссен, - но, черт возьми, я охотней пустил бы туда красных, чем англичан. Разумеется, я уверен, что они бы недолго там продержались.

– Да, я имею сведения из авторитетных источников, что между Лениным и Троцким произошел раскол и что в течение ближайших трех месяцев в России будет восстановлена монархия.

Они прикончили первую бутылку шампанского, и мистер Расмуссен заказал вторую. Когда кафе закрывалось, у Эвелин уже шумело в голове.

– Давайте кутить всю ночь, - сказал мистер Расмуссен.

Они поехали в такси на Монмартр, в "Аббатство", там танцевали и пели, было полно военных мундиров, стены увешаны союзными флагами. Джи Даблью пригласил Эвелин танцевать первую, а Элинор с довольно кислым лицом согласилась подать руку мистеру Расмуссену, который к тому же скверно танцевал. Эвелин и Джи Даблью говорили о музыке Рамо, и Джи Даблью еще раз сказал, что ему хотелось бы жить во времена Версальского двора. Эвелин возразила - что может быть интересней, чем жить в Париже именно теперь, когда на наших глазах перекраивается карта Европы, и Джи Даблью сказал, что, возможно, она права. Они оба нашли, что оркестр до того плох, что прямо невозможно танцевать.

Потом Эвелин танцевала с мистером Расмуссеном, который сказал ей, что она удивительно красива и что ему недостает в жизни близкой женщины, что он всю свою жизнь провел в лесах, искал золото и производил анализы сланца и что ему все это надоело, и если теперь Вильсон позволит англичанам обжулить его и отдаст им все будущие мировые запасы нефти в то время, как мы выиграли для них войну, то он бросит все это дело.

– Но разве ничего нельзя сделать, разве вы не можете ознакомить общественность с вашей точкой зрения, мистер Расмуссен?
– сказала Эвелин, слегка склоняясь к нему; какой-то сумасшедший бокал шампанского кружился в ее голове.

– Это дело Мурхауза, не мое, и с тех пор, как началась война, никакой общественности вообще нет. Общественность покорно делает все, что ей прикажут, и, кроме всего, она далека, как всемогущий бог... Единственное, что можно сделать, - это ознакомить с положением дел двух-трех руководящих деятелей. Мурхауз - ключ к этим руководящим деятелям.

– А кто ключ к Мурхаузу?
– очертя голову спросила Эвелин. Музыка замолкла.

– Если бы я знал, - сказал Расмуссен тихим трезвым голосом.
– Уж не вы ли?

Эвелин покачала головой и улыбнулась со сжатыми губами, как Элинор.

Когда они поели лукового супу и холодного мяса, Джи Даблью сказал:

– Поднимемся на Холм и попросим Фредди сыграть нам какие-нибудь песни.

– Я думала, что вам там не нравится, - сказала Элинор.

– Так оно и есть, дорогая, - сказал Джи Даблью, - но я люблю старые французские песни.

Элинор казалась недовольной и сонной. Эвелин хотелось, чтобы она и мистер Расмуссен ушли домой; если бы она могла поговорить с Джи Даблью с глазу на глаз, это было бы так интересно.