Они побежали через весь вокзал. Джерри Бернхем забыл купить перронный билет, и его не пустили на перрон, они оставили его у турникета, он спорил с контролерами и рылся в карманах, отыскивая свою корреспондентскую карточку. Пол внес чемоданы в купе и торопливо пожал руку Элинор. Эвелин встретила его взгляд, серьезный и грустный, как у собаки.

– Вы ненадолго, верно ведь? Осталось совсем мало времени, - сказал он.

Эвелин хотелось поцеловать его, но поезд уже трогался. Пол соскочил с подножки. Мистер Расмуссен успел только передать в окно пачку газет и розы Джерри и уныло помахать с перрона шляпой. Эвелин облегченно вздохнула, когда поезд тронулся. Элинор откинулась на спинку дивана и рассмеялась.

– Ну и ну, Эвелин! До чего же они смешные, твои поклонники.

Эвелин тоже не могла удержаться и рассмеялась. Она нагнулась и потрепала Элинор по плечу.

– Теперь давай веселиться, - сказала она.

Ранним утром, когда Эвелин проснулась и поглядела в окно, они стояли на Марсельском вокзале. Эвелин была огорчена: ей хотелось сойти в Марселе и осмотреть город, но Элинор настояла На том, чтобы ехать, не задерживаясь, в Ниццу, она ненавидела, по ее словам, эти грязные портовые города. Но позднее, когда они пили кофе в вагоне-ресторане, глядя из окна на сосны и голые холмы и мысы, врезавшиеся в синюю гладь Средиземного моря, Эвелин опять почувствовала себя счастливой и бодрой.

Они взяли в гостинице хороший номер и пошли по прохладным, несмотря на солнце, улицам, мимо раненых солдат и офицеров всех союзных армий, и по Променад-дез-Англе под серыми пальмами, и тут Эвелин почувствовала, как ее постепенно охватывает зябкое чувство разочарования. Ей дали отпуск всего на две недели, а она проторчит эти две недели в Ницце. Элинор была по-прежнему бодра и весела и предложила зайти в большое кафе на площади, где играл духовой оркестр, и выпить перед завтраком по рюмочке дюбонне. После того как они некоторое время посидели за столиком и нагляделись на военные мундиры в на полчища расфранченных женщин, выглядевших не лучше, чем от них можно было ожидать, Эвелин откинулась на спинку стула и сказала:

– Ну вот мы и приехали, дорогая моя, теперь скажи мне ради бога, что мы будем делать.

На следующее утро Эвелин проснулась поздно, ей не хотелось вставать, оттого что она не могла представить себе, как она проведет день. Лежа в постели и глядя на стену и на полосы солнечного света, проникавшего сквозь ставни, она услышала в соседней комнате, где спала Элинор, мужской голос. Эвелин затаила дыхание и прислушалась. Это был голос Джи Даблью. Когда она встала и начала одеваться, она почувствовала, как у нее колотится сердце. Она надевала свою лучшую пару тончайших черных шелковых чулок, когда в комнату вошла Элинор,

– Как ты думаешь, кто приехал? Джи Даблью примчался в авто, чтобы повидать меня перед моим отъездом в Италию... Он говорит, что на мирной конференции невыносимая тоска, и он решил переменить климат. Идем, Эвелин, дуся, выпей с нами кофе.

"Она не может скрыть своего торжества, до чего женщины глупы", подумала Эвелин.

– Чудесно, сейчас приду, деточка, - сказала она самым своим мелодичным голосом.

На Джи Даблью был светло-серый фланелевый костюм, ярко-голубой галстук, и лицо его раскраснелось от длительного путешествия. Он был в приподнятом настроении. Он покрыл путь от Парижа до Ниццы за пятнадцать часов и спал только четыре часа в Лионе после обеда. Они выпили очень много горького кофе с горячим молоком и решили поехать покататься.

Была чудесная погода. Большой "паккард" плавно катился по Корнишу. Они позавтракали в Монте-Карло, заглянули вечером в казино и выпили чаю в английской чайной в Ментоле. На следующий день они поехали в Грас и осмотрели парфюмерные фабрики, а еще через день усадили Элинор в скорый поезд, отходивший в Рим. Джи Даблью решил немедленно поехать обратно в Париж. Тонкое, белое лицо Элинор выглянуло из окна спального вагона, какой у нее растерянный вид, подумала Эвелин. Когда поезд ушел, Эвелин и Джи Даблью остались на перроне пустого вокзала, дым молочно кудрявился в солнечных лучах под стеклянной крышей над их головой, они поглядели друг на друга немного смущенно.

– Она замечательная девочка, - сказал Джи Даблью.

– Я ее очень люблю, - сказала Эвелин, голое ее прозвучал фальшиво, она это почувствовала.
– Как жаль, что мы не поехали с ней.

Они пошли к автомобилю.

– Я сейчас уезжаю, куда прикажете завезти вас, Эвелин, обратно в отель?

У Эвелин опять заколотилось сердце.

– А что, если мы позавтракаем, прежде чем вы уедете? Позвольте пригласить вас.

– Вы чрезвычайно любезны... А знаете, пожалуй, можно. Все равно мне где-нибудь надо завтракать. И к тому же отсюда до Лиона нет ни одного приличного ресторана.

Они завтракали в казино над водой. Море было очень синее. Три яхты с треугольными парусами входили в гавань. Было тепло и радостно, на застекленной веранде пахло вином и масляным чадом. Ницца начинала нравиться Эвелин.

Джи Даблью выпил больше вина, чем обычно. Он начал рассказывать о своем детстве в Уилмингтоне и даже спел вполголоса несколько тактов из романса, написанного им в былые дни. Эвелин была захвачена. Потом од начал рассказывать о Питтсбурге и о своих взглядах на взаимоотношения между трудом и капиталом. На десерт они ели персики фламбе с ромом, Эвелин очертя голову заказала бутылку шампанского. Все шло великолепно.