Шрифт:
– Нет, смысла нет – ещё неизвестно, как ребёнок перенесёт перелёт, а в нашем госпитале…
И понеслось – диагнозы, прогнозы, кардиограмма, доппельграмма, какие-то зубцы, ещё какая-то хрень… и всё на мою бедную голову.
Через минут несколько решаюсь прервать этот страстный монолог влюблённого Ромео под балконом Джульетты:
– Короче, чё от меня лично требуется?
От меня потребовалось немногое. Деньги, в основном. Так их у меня не меряно. Хоть кому-то польза от них. Расстались мы наилучшими друзьями. И с железным обещанием того, что через неделю Тимошу можно будет забрать домой.
И лишь когда мы пожимали друг другу руки на прощание, этот не старый ещё усталый мужик, почесал кончик своего громадного носа и выдал мне тоном «получи, фашист, гранату»:
– Я так понял, что мальчик подвергся сильнейшему сексуальному насилию?
Краснею, но киваю:
– Угум.
– Так вот, я бы посоветовал вам воздержаться от сексуальных контактов с мальчиком ещё хотя бы пару недель после выписки. – А у самого в глазах «Схавал?!»
А я что? Только киваю:
– Я воздержусь.
Я, блин, так тебе воздержусь, жидяра… сами собой сжимаются кулаки и начитают ходить желваки. Альбертыч смотрит на меня с интересом, но абсолютно безо всякого страха. И задумчиво жуёт нижнюю губу.
Изо всех сил хлопаю дверью. Рома, ждавший меня у ординаторской, лишь качает головой.
Неделя пролетела практически незаметно. Дела шли ни шатко, ни валко. Пара контрактов, ещё немножко капнуло на счета, занудные переговоры с партнёрами, разборки с налоговиками. Пару раз я наведывался в госпиталь, и оба раза у палаты маячил Стас, закрывая своей широченной спиной дверь. Так что Тимофея я так и не увидел.
Анечка и Альбертыч регулярно докладывали мне о его состоянии. Лучше малышу не становилось, он всё так же синел и то и дело терял сознание, Альбертыч почти не вылезал из палаты и всё чаще хмурился.
К концу недели он махнул рукой.
– Что, доктор, так плохо? – Желание подколоть пропало вместе с надеждой забрать Тимошу домой.
Рома, косо глянув на меня, протянул врачу пачку, щёлкнул зажигалкой.
– Совсем. – Кардиолог жадно курил, не стесняясь ни меня, ни Ромы.
– Что делать будем?
– Пока наблюдать. – Увидев, что я собрался спорить, он покачал головой. – Большего мы сделать всё равно сейчас не сможем – мальчик слишком слаб. Вот список лекарств, – Рома забрал бумажку, – они мне нужны завтра с утра.
Когда Рома вышел, я поймал Альбертыча за руку:
– Спаси его.
Тёмные ресницы хлопнули, скрывая глазки-маслинки, рот скривился:
– Я стараюсь.
Тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений – он действительно старается.
– Я… всё, что надо…
Кардиолог внимательно на меня посмотрел:
– Анна правду сказала? – Мой утвердительный кивок. – Мальчик так важен для тебя? – Ещё один кивок. – А если…
Я развёл руками:
– Всё, что нужно. Всё, что захочешь.
Глаза с извечной еврейской тоской опять занавесились густыми ресницами:
– Я постараюсь.
Он действительно старался – спустя ещё неделю я увидел смущённую мордашку Тимоши в окне третьего этажа. Анечка поддерживала мальчишку и тайком показала мне большой палец. Малёк робко улыбался и махал мне слабенькой лапкой.
Значит, порядочек. Можно готовиться к Новому Году.
«Ийх, как же долго этот чёртов год тянется, но ничего, вот в следующем… И Тимоша учиться пойдёт…»
Интересно, что у меня было с мордой, если мой водила глянул на меня с таким нечитаемым выражением лица, что я чуть было не заржал в голос. Точно, блин, счастье есть! Оно, блин, не может не есть!
Такие дела… – С тяжким вздохом заканчиваю сиё грустное повествование.
– Глеб… – в голосе Тёмы непонятное, – я не знаю, что тебе сказать.
– Да я и сам уже ни хрена не знаю и не понимаю… Я… Да хрен его знает! Блин! Слов нет, одни эмоции!
– Что будешь делать?
– А что надо?
– Ну… мальчишке учиться надо.
– Сам знаю, что надо. Но тут уж придётся до лета терпеть. Ещё что?
– Одеть его надо, ну там занятие какое-нибудь придумать,… чтобы отвлёкся…
– Какое?
– Ну… – Тёма задумчиво гоняет ложечкой ломтик лимона по чашке с чаем. – А что ему интересно?
– А я знаю?…
– Так узнай! За спрос денег не берут. – Он всё так же задумчиво ковыряется во взбитых сливках и шоколадной стружке, обильно украшающих пирожное-корзиночку.