«Если останусь здесь, — промелькнуло в сознании, — никто не найдет Хингана!»

Встал на четвереньки, потом выпрямился, хватаясь за что-то ледяное. Это крыло джипа, его джипа. Хо-ро-шо…

— Хинган! — выкрикнул он, падая на капот и пытаясь снова встать. — Хинган! Иди сюда!

— Ты что, голубой? — послышался рядом хриплый голос. — Ты голубой, тебя спрашивают?

Герман с трудом повернул голову.

Какая-то женщина, вроде. Он не видел ни лица, ни фигуры — ничего.

— П-почему? — слабо шевельнул губами.

— Почему голубой? Сам мужик и мужика зовешь. Хинган — любовничек твой? Ну, сдался он тебе, давай лучше со мной, а?

— А? — тупо повторил Герман.

— Да ты совсем хорошенький! — хихикнула женщина. — Ну, куда пойдем? Машинка твоя? Хочешь в машинке?

Герман мотнул головой, но чьи-то руки уже обвили его шею, липкие губы мазнули по щеке. По нему словно бы ползло что-то, присасывалось.

Попытался стряхнуть с себя это неизвестное насекомое, но оно держалось цепко, зудело:

— Ну давай, давай!

Герман почувствовал, что задыхается.

— Эй, ты! — фальцетом закричал кто-то рядом. — А ну пошла! Пошла вон, говорят!

Насекомое запищало недовольно, потом что-то рвануло его с груди Германа — и он со всхлипом глотнул свежего воздуха.

— Живой?

Чье-то лицо замаячило наверху, и Герман, поняв, что лежит, неуклюже начал подниматься.

Незнакомые руки помогали ему, незнакомый голос успокоительно журчал рядом:

— Ну, слава богу, а то я думал, она тебя до смерти заласкала.

— Она — кто? — выдавил Герман, опять утверждаясь на ногах.

— Да бес ее знает, блядь какая-то, — спокойно ответил незнакомец. — Кого ж тут еще найдешь, на Сухаревке?

— Где-е?

— Ты что, забыл, где есть? Сухаревка — это ж самое в Москве проституточное место! Там, где ларьки, девки почище, с сутенерами да охраной, а здесь попроще, подешевле таскаются. Только это одно слово, дешевле, мол, а на самом деле как доберутся до кармана, так все повысосут, пиявицы. А тебе Хинган на что надобен?

Это имя подействовало на Германа, будто разряд тока.

— Хинган?! Это ты — Хинган?

Вцепился во что-то, тряхнул, мечтая добраться пальцами до горла… и получил такой удар по носу, что искры посыпались из глаз.

— Ну, сучонок! — воскликнул рядом обиженный голос. — Я его же спас, а он же меня давить норовит! Угомонись, я не Хинган, понял!

— А он — где?

— Да на хрен тебе дерьмо такое, скажи на милость? Ты ж не из блатных — чего к этому фраеру тянешься? Поезжай лучше домой, проспись, утро вечера мудренее… Машину вести сможешь?

Герман мотнул головой.

— Сколько дашь, если я тебя отвезу? — оживился его спаситель.

— Сколько хочешь, — Герман слепо зашарил по дверце, пытаясь найти ручку.

— А ехать далеко?

— Во Внуко-во… Улица Лесная… 36…

— Ты мне еще про этаж скажи. Сдуреть, это ж какая даль! Точно, заплатишь?

Герман ввалился на заднее сиденье, упал плашмя. Сил достало только на то, чтобы нашарить в кармане ключи, протянуть незнакомцу и выдохнуть слово, которое теперь одно владело всем его сознанием, всем существом:

— Хин-ган!

— Да найдем мы тебе того Хингана, только не плачь!

Загудел мотор, все заколыхалось, унося Германа в сонную глубь… но и во сне он, чудилось, слышал это успокоительное: «Найдем… найдем Хингана!» — и блаженно улыбался.

Ворота кладбища оказались закрытыми. Кавалеров укоризненно покачал головой: на улице еще белый день, что только люди себе позволяют? Хотя уже полчетвертого, скоро начнет смеркаться… так что, пожалуй, правильно делают, что закрывают. Совсем ни к чему, чтобы ночью по кладбищу шлялись люди. Еще заблудится кто-нибудь, замерзнет. Да и спятить здесь недолго в темноте!

Он погромыхал калиткой. Вышел сторож с таким неприступным выражением лица, что любой другой на месте Кавалерова сделал бы от ворот поворот. А он только усмехнулся и достал из кармана скомканный полтинник.

Сторож без звука снял замок.

Кавалеров еще раз оглянулся — нет, никого на подъездной дороге и автостоянка пуста, — и вошел в калитку, которая тотчас же с грохотом захлопнулась за его спиной.

Невольно вздрогнул. Он всегда вздрагивал от такого вот железного, ржавого, захлопывающегосягромыхания. Бесповоротного… Ну что ж, от этого никуда не деться. Может быть, когда-нибудь он забудет, как одинаково скрежещут все на свете тюремные ворота. Хотя вряд ли. «Это уж профессиональное!» — как любит говорить сучонок.