— Не могу, — хихикнула Валерия. — Пирогов много кушать не могу: растолстею так, что в кресло не помещусь. Тогда никаких лохов подманить не сумею… Только чего ты прибедняешься, Севочка? Разве ты лох? Ты… ты ветер вольности, рассеянный в печали и любви. Одной рукой ты гладил мои волосы, другой топил на море корабли. Гладил, было дело? Ну, тряхни стариной!

У него так блеснули глаза, что Альбина какую-то минуту всерьез думала, что эта парочка сейчас попросит ее выйти. Однако Всеволод Васильевич только прищурился:

— Угомонись, Клеопатра. Твой Антоний вышел в отставку. Но все равно — спасибо за стихи. Опять Кузнецов небось?

«Да, — подумала Альбина, — ничего себе! Она и впрямь могла бы быть моей матерью: мы даже стихи одни и те же любим!»

— Так вот почему я удивился, — Всеволод Васильевич отставил чашку. — Год назад гремело по Москве одно дело, может, вы даже в газетах читали. Пропала девочка — дочка этого самого Смольникова, — он пощелкал ногтем по фотографии. — Ребенку семь лет. Матушка, сами понимаете, была в отключке, отец из командировки примчался, родня из Нижнего понаехала. Дед девочки — врач по фамилии Налетов, какая-то знаменитость из Нижнего Новгорода.

— Ничего себе — какая-то! — возмутилась Альбина. — У нас даже улица Налетова есть, в Нижнем. Мы жили на этой улице, честное слово!

— Улица в честь этого врача, что ли, названа?

— Нет, его отца — он тоже знаменитым хириргом был. Знаменитейшим! Правда, когда демократия началась, пытались улицу обратно в Пыльную переименовать, говорили, мол, тот Налетов из сталинских сатрапов и все такое, но потом как-то притихли.

— Сталинских сатрапов? — присвистнул Всеволод Васильевич. — Кра-си-во! Уж и не знаю, що краще: сталинские сатрапы или цепные псы демократии… Ну, хрен с ними со всеми. Итак, Налетов тряхнул родовыми связями, всех тут на уши поставили и в три дня нашли девчушку. У меня друг вел это дело, потому я более или менее в курсе. Увы, поздно нашли… А еще через три дня нашли и ее мучителей. Два приятеля, мелкие фраерки, а точнее, сявки: Антон Мазурков и Макс Рассохин. Наркота, конечно, вообще парни без тормозов, хотя и студентики из разбогатевших семей. У них был задушевный друг, наставник, мать его так и разэтак, — из битых, крепкий мужик, хоть и молодой — тридцати еще нет. А по имени он Сергей Цимбал, а по прозвищу Хинган.

— Хинган! — возбужденно повторила Валерия. — Хинган…

— К этому самому Хингану и раньше приглядывались за развратные действия в отношении несовершеннолетних, однако все как-то сходило ему с рук. А тут на радостях взяли его драть во все дырки, простите за грубое слово. Эксперты, однако, конкретного ответа не давали: все-таки девочка три дня была мертвая с тех пор, как…

Всеволод Васильевич глянул на побелевшие лица своих слушательниц и махнул рукой:

— Ладно. Опуская жуткие подробности насчет анализов крови и… спермы, скажу, что равным образом можно было обвинять и Хингана, и одного из приятелей: Антона. И хоть, конечно, ребяткам этим тоже стоило понавешать круто, все усилия следствия были направлены в сторону Хингана. И вдруг… и вдруг Антон с Максом, которые до этого солому на допросах жевали, начали четко и ясно брать вину на себя. Голоски у обоих прорезались, да так связно языками молотили! Хинган в этом деле, получалось, ни ухом, ни ху… простите, барышни! Ни при чем, словом, Хинган. Чист, аки агнец божий. Да еще адвокатишку он себе подобрал зубастенького. Отбился, одним словом. А пацанов посадили. Срока дали им так себе: восемь лет и пять, однако в колонии не строго режима, а общего; кстати, где-то все там же, на Нижегородчине.

— А Хинган? — звонким от слез голосом спросила Альбина. — Ему что-то было?

— Ничего. Хинган сидел тихо, не высовывался. Слухи доходили, будто в кулуарах и публично он выражал всяческое сожаление о том, как гнусно повели себя его бывшие дружки, как жаль ему Дашеньку Смольни… Что с вами? — быстро повернулся он к Альбине, которая вдруг уронила на колени чашку — по счастью, уже пустую.

Она только головой покачала, стряхивая с юбки брызги.

— Интересный ты человек, Сева, — зло сказала Валерия. — Такие вещи рассказываешь и хочешь, чтоб мы просто глазками хлопали. Тут не только чашку, тут… Ну ладно, что там дальше про Хингана-то?

— Нет, это я вас хочу спросить, что там дальше про Хингана-то? — Всеволод Петрович с подчеркнутой осторожностью водрузил свою чашку на низенький столик. — Видите? Посуде вашей ничего не грозит, поэтому можете говорить прямо: откуда вы вдруг выкопали этого Хингана?

— То есть как — выкопали? — Валерия на всякий случай тоже избавилась от чашки.

— Вам виднее, — пожал плечами Всеволод Васильевич. — Не исключено, что в прямом смысле. Потому что приблизительно через полгода после случая с Дашенькой Смольниковой, — он покосился на Альбину, однако та не шелохнулась, — Хинган исчез… при таких обстоятельствах, которые позволяют предположить, что исчезал он не по своей воле.

— А если проще?

— В разгар дружеской попойки на собственной даче нырнул в бассейн — и не вынырнул.

— Утонул, что ли?

— Нет, не утонул. Ни живым, ни мертвым его никто больше не видел.

— Ну да, просочился в канализацию, — догадливо кивнула Валерия. — Или нет, погодите: там, в бассейне, сидел крокодил, как в том старом сериале, помните, — она нетерпеливо пощелкала пальцами, — «Возвращение в Эдем», и этот крокодил…

— Не было крокодила, — устало покачал головой Всеволод Васильевич.

— Может, пираньи?

— Не было ни пираний, ни кого-либо другого из флоры и фауны. Остается предположить, что Хинган либо распался на микроэлементы и растворился в ароматизированной бассейновой водичке, либо…

— Либо сбежал!

— Голый? Оставив деньги, все имущество? Уникальную коллекцию перстней? Кассеты, благодаря которым он держал в руках… Ладно, это не интересно. Сбежал, ни разу за год не прикоснувшись к счету? Да нет, абсурд. Так вот: либо он был похищен, да столь хитро, что и следов его не возникало, и слухов никаких… до сегодняшнего дня, когда вы, красавицы, вдруг напомнили мне об этой гнуси.