— Ладно, пошли, — примирительно сказала Валерия, — чего здесь стоять? Раз уж мы здесь — надо посмотреть то, что хотели. Туда и назад. Ничего, может быть, занесет сюда еще кого-нибудь на колесах, а нет — до трассы минут пятнадцать ходу, там проголосуем.

— Так вы заходите? — нетерпеливо окликнул сторож.

Альбина вся сжалась. Сторожу Валерия тоже заплатила… Ох, ну когда же кончится эта жизнь в подвешенном состоянии? Нет, конечно, когда-нибудь Альбина все вернет подруге, отдаст с лихвой…

Она шла по дорожке след в след за Валерией и маялась стыдом и унынием. А Валерия либо ничего не заметила, либо отмахнулась от ее оплошки, как она умела отмахиваться от всего неприятного. Идет, как ни в чем не бывало болтает со сторожем, который взялся проводить их к нужной могилке, и тот уже чувствует себя с ней по-свойски, бормочет что-то о тяжкой доле кладбищенского стража…

— Зимой скучновато, конечно, — донеслось до Альбины. — Тихо, снег, народу почитай нет. Здесь ведь и не хоронят почти, уже давненько закрыто кладбище, разве что к родственникам подселяют. Летом веселее. И навещают покойников почаще, и нищие живут с апреля по октябрь, промышляют по могилкам. Да и мало ли кого ночами увидишь. Они тоже в гости друг к дружке бегают, местные-то.

— Нищие? — уточнила Валерия.

— Да какие нищие? — хмыкнул сторож. — Я же говорю: местные. Конечно, скучно в земле все время лежать, вот и… Э, а тут что такое?

Альбина поскользнулась, схватилась за какую-то оградку, но тотчас отдернула руку, оглянулась, холодея…

Слава богу, никто не маячит над занесенными снегом могилками, не машет призывно костлявой рукой. Или она просто не видит?.. А куда это уставились Валерия со сторожем?

Альбина взглянула — и у нее перехватило горло при виде мраморного ангелочка, печально опустившего крылья на серую плиту с надписью: «Ты ушла — и унесла с собою наши жизни».

Боже ты мой… Она резко отвернулась, полезла в карман за платком. Ужасно захотелось уйти поскорее. Невыносимо стоять на крутояре такого горя зевакой, не имея сил помочь. Зачем Валерия ее сюда притащила? И что, какие «одухотворенные мысли» могут родиться здесь, в царстве смерти, кроме единственного желания: оказаться отсюда подальше? Альбина ненавидела кладбища, как и все, что связано со смертью, ненавидела!

— Кто же тут постарался? — удивленно пробормотал сторож, уставившись на аккуратно расчищенный закуток, огороженный решеткой. — В обед проходил — сугробы лежали. А, ну понятно. Как раз перед вами приходил мужик в дубленке — верно, он поработал. Я, правда, не смотрел, куда он шел, да ведь больше вроде не к кому.

— В дубленке, — тупо повторила Альбина, встречаясь глазами с Валерией.

— Ну да, — кивнула она. — Выходит, тот самый, что у нас такси увел. То-то у него дубленка вся в снегу была, я еще внимание обратила. Неужели это мы со Смольниковым столкнулись? Да, пожалуй, Сева был в некотором роде прав насчет него! Так увести машину у двух женщин, на ночь глядя…

— Дубленка! — воскликнула Альбина. — Я… Валерия! Это же та самая дубленка! Ты понимаешь?

— Краденая, что ли? — азартно вмешался сторож.

Валерия медленно кивнула:

— Вольт, что ли? Опять, значит, Вольт?.. Так, интересно… Чужой человек эту могилу не стал бы чистить, значит, Вольт здесь не чужой. Ну что я могу тебе сказать? Скорее надо наведаться к Смольникову, вот что!

Белый «Мерседес» остановился рядом; после минутной паузы дверца пассажира распахнулась — и оттуда прямо на асфальт вывалилась женщина. И Герман понял, что ему наконец-то повезло.

«Мерседес» со свистом улетел по шоссе, а Герман послал свой джип вперед и заставил его замереть рядом с лежащей.

Выскочил, вздернул ее с земли, поперхнувшись от крепкого запаха духов:

— Вставайте! Скорее, прошу вас!

Строго говоря, никакой опасности для нее не было: Хинган выбросил ее на обочину, так что колесами даже нарочно не зацепишь. Но Герман вел себя так, будто в любую минуту ее жизнь могла оборваться, и первое шоковое оцепенение у нее наконец-то прошло, она забилась, с ужасом озираясь на летящие мимо автомобили, потом безропотно засунула себя в джип и съежилась на сиденье комком длинных волос, обтянутых черными чулками неимоверно длинных ног, бриллиантово блестящих пальцев и крыльев алого кожаного плаща. И все это великолепие всхлипывало, сморкалось, благоухало духами и удручающе-изобретательно ругалось матом.

Герман послушал-послушал и, перегнувшись, достал с заднего сиденья кейс. Извлек оттуда плоскую бутылку «Бифитера», отвернул колпачок, налил джин в очаровательную пластиковую кружечку, которую стащил еще во время полета в Москву, подумав, помнится: пусть бросит в него камень тот, кто не крал подобных кружечек на рейсах Аэрофлота или других авиакомпаний! В кейсе нашлась и бутылочка «Спрайта». Держа ее наготове, спросил:

— Разбавить или так выпьешь?

Меж путаницы льняных прядей открылся стеклянный от слез глаз и послышался хриплый голос: