— Конечно, у вас.

— Правильно. Когда мои хлопчики предложили ей побеседовать с ними, она заартачилась: я — польская шляхтянка, я — компаньонка пани княгини, а не ее служанка, я — подданная Речи Посполитой и буду жаловаться графу Понятовскому. А потом быстро поумнела и рассказала не только то, о чем ее спрашивали, но и еще кое-что весьма интересное. Например, о ваших отношениях с паном Скоропадским, которые вы тайно поддерживаете до сих пор...

— Вы пытали ее? — перебила Орлика Марыся. — Если так, это не сойдет вам с рук.

— Не кощунствуйте! Пытать такую хорошенькую паненку, тем более вашу компаньонку? — возмутился Орлик. — Просто ей доходчиво объяснили сложную ситуацию, в которой вы оказались, и ради вашего спасения — а, может, заодно и заботясь о собственном благополучии, — усмехнулся Орлик, — она решила быть с нами откровенной. Вот бы ее хозяйке взять с нее пример!

— Вы запугали бедную девушку, — заявила Марыся. — Но то, что вашим подручным удалось с ней, не удастся со мной. Я — княгиня Дольская, а не захудалая шляхтянка, и меня есть кому защитить.

— Вы пребываете в глубочайшем заблуждении, — соболезнующе произнес Орлик. — В этой глухомани на задворках Европы, как вы именуете мой чудесный край, вы — никто, точнее, обыкновенная женщина. Княгиней можно быть там, где княжеский титул что-то значит, а у нас, казаков, все равны по происхождению, начиная от гетмана и кончая казаком-рядовиком [86] . Разве кичится пан Мазепа своим княжеским происхождением, разве слышал кто от меня, что казачий род Орлик при желании мог иметь на фамильном гербе баронскую корону [87] ? Нет дела до польских княгинь и королю Карлу: надеюсь, вам известно, как шведы превозносят себя, потомков викингов, над всеми другими народами, в том числе над славянами?

— Вы забыли, что посол Польши при короле Карле граф Понятовский — хороший друг моего мужа, — с вызовом сказала Марыся.

— Пани княгиня, я советовал бы пореже упоминать имя вашего мужа. Он настолько часто изменял гетману Сенявскому и королю Лещинскому, что, возможно, сегодня принадлежит к врагам последнего, и граф Понятовский не пожелает вообще вспоминать о нем. Но даже если ваш муж в настоящий момент на стороне короля Лещинского, граф, на мой взгляд, все равно не за хочет вам помочь. Он, конечно, настоящий кавалер и ценитель красивых женщин, однако слишком самолюбив, тщеславен, считает себя неотразимым в глазах дам и не простит вам, что отвергли его притязания на роль своего любовника.

— Пожалуй, вы правы, — грустным голосом произнесла Марыся. — Сегодня у меня действительно нет ни одного человека, на чью поддержку я могла бы рассчитывать.

— Ошибаетесь, такой человек есть — это я.

— Пан Филипп, за чужие услуги принято платить своими. Какой ответной услуги вы ждете о меня?

— Рад, что мы наконец-то нашли общий язык. Я готов навсегда забыть о нашей сегодняшней встрече всего при одном условии — вы называете мне имя персоны, приказавшей вам сорвать выполнение задания капитана дер Фока.

— Почему я должна вам верить? Получив необходимые сведения, вы можете тут же свести со мной счеты.

— Свести с вами счеты? Разве это воскресит моих отравленных казаков или поможет убрать с пути гетмана Мазепы спасенного вами его злейшего недруга? Нет. А мстить умной, красивой женщине лишь за то, что она в очередной раз ловко обвела вокруг пальца мужчину, не в моих правилах.

— Вы всегда так великодушны к своим врагам? Не поверю!

— И правильно сделаете — к врагам пана гетмана я беспощаден. Но разве вы его враг? Какое дело польской княгине Дольской до того, кто из двух Иванов останется во главе Гетманщины — Мазепа или Скоропадский? Таких женщин интересуют в жизни совершенно другие вещи: большие деньги, красивые поклонники, роскошные наряды, веселые балы, но отнюдь не скучная политика, где так легко можно расстаться со своей прелестной головкой. И если княгиня Дольская совершила опрометчивый поступок, из-за которого мы сейчас встретились, его причина не в ее стремлении нанести вред гетману Мазепе, а в политической неискушенности либо излишней доверчивости. Поэтому мне не за что ей мстить.

— Я действительно никогда не занималась политикой и к тому же очень доверчивая женщина, — упавшим голосом произнесла Марыся, нервно теребя поясок платья. — Могу ли я, прежде чем продолжить разговор, обдумать сказанное вами?

— Конечно.

Полузакрыв глаза, Марыся задумалась. Но не об услышанном от Орлика, а о том, какой для нее возможен наилучший выход из создавшегося положения. О событиях той злополучной ночи Орлику известно все, и ему наплевать, признается она в их совершении или нет. Его интересует другое — кто сообщил Марысе о задании дер Фока, и узнать это он намерен любой ценой. Пока, прикидываясь другом, он пытается сделать это в ходе непринужденной беседы, но в случае неудачи начнет добиваться своего другими методами, в отношении которых она не питала иллюзий.

Орлик прав — в сложившейся ситуации ей нельзя рассчитывать ни на чью помощь: ни для Мазепы, ни для короля Карла ее польский княжеский титул не значил ничего, а влиятельным любовником в их окружении она не обзавелась. Хотя о какой защите Марыси вообще может идти речь, если никто даже не узнает о ее аресте? Для чего застыли истуканами четыре здоровенных сердюка в дверях? Чтобы не допустить ее бегства? Как бы не так! Наверняка они нужны, чтобы завернуть Марысю в один из своих жупанов и, словно мешок с овсом, привезти в нужное им место, где заставят ее выложить все интересующее Орлика.