Шрифт:
Лариса села в свое кресло:
– Ты не все мне рассказала.
Гапа снова налила себе и выпила залпом, закусила особо кислой долькой лимона.
– Да что тут еще рассказывать. Был момент, когда я испугалась, что ты его все-таки переделала, я имею в виду тот случай с Чапаевым. Ради меня он таким творчеством не занимался.
Лариса продолжала смотреть на нее проникающим взглядом.
– Все?
Гапа опять потянулась к бутылке. Подняла и вдруг со стуком поставила ее на стол:
– Он сюда не придет. Сегодня уедет. С семейством, на юг. – Она перевела взгляд на часы, висевшие на стене: – Поезд минут через тридцать. Курский вокзал. Симферополь. Я видела конверт с билетами в предбаннике в министерстве, когда курьер принес.
Лариса резко встала, рванулась к шкафу, выдернула из него пальто и сумку. Проверила, паспорт был на месте. Быстро сбросила туфли, двумя снайперски точными движениями вставила ноги в свои полусапожки:
– Давай деньги!
Гапа с облегчением выпотрошила кошелек на стол перед нею.
– Проследи, чтобы тут убрали, и закрой дверь.
– Ларочка, извини, ну, сука я, сука, сама знаю!
Когда Лариса выбежала, госпожа Агапеева села и тихо, тоскливо заплакала.
Когда местные мужики ввалились в кабинет и полезли за объяснениями, что да почему и правда ли, что… Гапа, промакивая безнадежно поплывшие глаза, прошипела:
– Пошли вы все вон, козлы!
37
Улица Огинского была отделена от реки влажной асфальтовой набережной. Лариса шла медленно, поглядывая по сторонам. Слева – одноэтажные деревянные домики за серым штакетником, мокрые крыши, остовы парников, как скелеты динозавров, маленькие окна, до половины затянутые блеклыми занавесками. Перевернутые лодки почти в каждом дворе. Справа – Щара, покрытая рваными клоками тумана, с наклонно торчащими в сторону воды ветлами. Над всем этим провинциальное, белорусское, но без единого аиста небо. Одно лишь создавало эмоциональную интригу – полнейшее отсутствие людей, а ведь три часа дня. Хоть бы собака пробежала. Тонко, сладко и все время щемит сердце. Огинский, где твой полонез?!
Стоило ей только остановиться, как из туманной толщи, почти прилипшей к воде, с беззвучной и крылатой лихостью вылетела байдарка-двойка и пронеслась мимо, мощно и цепко хватая четырьмя лопастями лаково поблескивающую воду.
Надуманное очарование рухнуло. Город Слоним не гиб в дальних закоулках ее столичной памяти, он деловито позиционировал себя как центр гребного спорта.
До бабушкиной калитки было два шага. У нее во дворе не было перевернутой лодки и парникового скелета. Что и понятно, Виктория Владимировна уже более года как не вставала с постели. Нанятая на Ларисины деньги женщина ходила за ней, и, кажется, как следует, отметила про себя внучка, пройдя через чистые сенцы, оглядев пребывающую в полной аккуратности кухню.
Виктория Владимировна лежала в комнате с закрытыми шторами, на широкой кровати с никелированными спинками. Рядом с кроватью небольшой круглый стол с толпой пузырьков и медицинских коробок. Старуха лежала величественно, на двух огромных, свежих подушках, хорошо причесанная, и в комнате не было того жирно-карамельного духа, что поселяется в жилищах даже здоровых стариков.
Увидев внучку, Виктория Владимировна улыбнулась сухими губами, при этом выражение глубоко запавших черных глаз было неразличимо, отчего общее впечатление было приветливо-зловещим.
Лариса расцеловала бабулю, села у кровати. Последовали обычные вопросы: как себя чувствуешь? на что жалуешься?
– У меня ничего не болит, – сказала Виктория Владимировна. – Ты бы поела, Стася драники сделала.
Лариса подчинилась, пошла на кухню, взяла из зеленого эмалированного ведра соленый огурец и вернулась к кровати.
– Ты надолго?
– Это не важно. В том смысле, что уже не важно.
– Не понимаю.
– А что тут понимать. Тебе ведь тут скучно. Одной.
Виктория Владимировна ответила не сразу:
– Мне не бывает скучно, мне бывает тоскливо.
– Вот видишь.
– Ко мне никто не приходит.
Разговор был прерван появлением Стаси. Она жила через два дома, домохозяйничала при муже-шофере. Крупная, говорливая, добродушная, чистоплотная тетка. Она заставила гостью поесть как следует, с разогретым супом, драниками на сале, растворимым кофе. Ларисе очень хотелось послать ее как-нибудь вежливым образом, но было понятно, что это невозможно. Пока внучка ела, Стася длинно и подробно отчитывалась о бабушкиных денежных делах. Плата за свет, за то за се, денежки с почты, пенсия. Оказалось, что беглый офицер Стебельков, узнав о состоянии своей бывшей, разразился небольшим пенсионом.
– Какой молодец, небось от детей отрывает.
– Да, – Стася не считала нужным понимать какую бы то ни было иронию, – у няго тры хлопца.
А служил он теперь под Минском.
Раньше раз в месяц приходил перевод из Москвы, теперь десятого, как обычно, его не было. Дядя Ли, догадалась внучка. Что-то с ним случилось. Совсем забросила старичка. Нехорошо.
Доктор ходит и говорит, что все стабильно. Стася зажгла настольную лампу, включила телевизор и наконец убыла, пообещав еще заглянуть.