– Выключи, – попросила Виктория Владимировна.

Лариса поняла, что ни лампы, ни телевизора не надо.

– Я всегда ее прошу не включать, а она всегда забывает, – вздохнула бабушка и добавила: – Она хорошая.

Лариса снова села у ложа.

– Ко мне никто не ходит, потому что никто не любит.

– Ну что ты глупости говоришь, вон, даже деньги шлют.

– Мужчины рано умирают, а подруг у меня никогда не было.

– Вот! В самую точку.

– В какую точку?

– Сейчас объясню. Со мною, понимаешь, кое-что произошло. Никогда бы не подумала, что со мной такое вообще возможно.

– Влюбилась?

Лариса хрипло засмеялась и сразу же закашлялась:

– Ну, ты скажешь. Стала бы я с такой новостью сюда мчаться.

– Любовь – единственная новость, которая всегда нова.

– Ты знаешь, я Пастернака-то не очень…

– При чем здесь Пастернак, это я так думаю.

Допив остатки Стасиного кофе, внучка продолжила:

– Семья – вот что главное. Родственники, близкие, дом, большой дом, где всем будет хорошо и спокойно. Где не надо будет думать, придет кто-то чужой тебя навестить или не придет. Вот, дозрела, и учителя были хорошие. Мне это один генерал объяснил.

– Какой генерал?

– Да уже никакой. Был, да сплыл на юг с семейством. Удрал. Даже в глаза не смогла посмотреть. Думала, сдохну прямо там на вокзале, когда его поезд… Ничего, однако. Переехала на другой вокзал – и к тебе. Поживу у тебя недельку-две. Соберемся – и в Пуговичино. Вторую половину дома там я куплю.

Виктория Владимировна закрыла глаза:

– Ерунда все это, дочка.

Ларисе очень нравилось, когда бабушка ее так называла. Она чувствовала себя частично именно дочерью этой мощной старухи.

– Не бойся, не бойся, с Ниной Семеновной я договорюсь. Куда она денется? Сначала она покочевряжится, но против главной мысли куда же ей спорить. Семья – это семья. Как мне прикажете быть? Я и ее люблю, и тебя. Ну, была у вас глупость с отцом, но ведь уже тридцать лет прошло, тридцать почти! Все мы другие стали, больные, несчастные. И если вдуматься, а я вдумывалась, почему это только ты виновата? А товарищ капитан чистенький? Почему это?! Почему с него спросу нет никакого? Напрыгнул на тещу – и в кусты!

– Ладно тебе, – строго сказала Виктория Владимировна.

Лариса тонкими пальцами терла давным-давно раненную щеку:

– Ты знаешь, в тот день, ну, когда у вас был скандал, когда мама вас застала, помнишь, конечно, у меня ведь тоже было, так сказать, приключение.

– Что?! – не поняла Виктория Владимировна, и ее не сразу удалось вернуть в тот замечательный майский день.

Лариса во всех красках расписала историю с человеком в олимпийской рубашке, заманившим беззаботную третьеклассницу в холодную кочегарку.

– Вот когда он стал уже там что-то расстегивать, я стояла и молчала, мне было просто интересно, а потом даже засмеялась, вот, думаю, дурак! А с ним внезапно приступ! Он вдруг разрыдался, стал хвататься за стену, кулаками в нее бить, что-то кричал, какие-то слова, то понятные, то непонятные, толкнул дверь и убежал. Никогда его больше не видела, хотя городок маленький. И тогда ничего не поняла, само собой. Кинулась к вам, а вам не до меня. Потом уж стала соображать что к чему. И к мужчинам у меня с тех пор отношение, как бы это сказать, презрительное, что ли. Дрянь бесхребетная. Даже совратить толком не могут.

– А почему ты ничего мне не рассказала?

– Я же говорю – хотела, только всем было не до меня в тот момент. А потом как-то заигралось, пару раз вертелось уже на языке, но все трудней и трудней было заговорить об этом. А потом мы в Гродно уехали, и все осталось как бы в другой жизни.

Виктория Владимировна вздохнула, закрыла глаза:

– Я никуда не поеду.

– Не говори глупостей, я уже все придумала: до вокзала на «скорой», дальше СВ, я буду при тебе, дальше опять «скорая». Госпиталь дает.

– Послушай, дочка, – Виктория Владимировна пошевелилась всем своим большим телом, – извини, я буду говорить с пафосом.

– Говори с чем хочешь.

– Понимаешь, я прожила жизнь по определенным правилам, хотя со стороны казалось, что, наоборот, только и делала, что правила нарушала, разрушала семьи, кого-то уводила. Ну, что теперь об этом. Но всегда я заботилась об одном, о главном – никому не навязываться, не быть в тягость. Это единственное, что для меня непереносимо. Так вот, я знаю, что Нина ничего не забыла и ничего не простила.