Людмила. И это — его желание — цветок и золотое солнце над ним.

Саша. Амброзия, ваниль — пчелкам, желанному — а третий дух цикламена?

Людмила. Слушай. Третий его дух — он пахнет нежным сладким телом, для того, кто любит, и это его любовь.

Саша. Радость, желание, любовь.

Людмила. Его любовь — бедный цветок и полдневный зной — тяжелый зной. Пчела, солнце, зной — понимаешь, мой светик?

Саша. Пчела, солнце, зной.

Людмила. Он радует, нежный и солнечный цикламен, он влечет к желаниям, от которых сладко и стыдно, он волнует кровь. Понимаешь, мое солнышко, когда сладко и радостно, и больно, и хочется плакать? Понимаешь? Вот он какой. (Целует).

Саша. Три духа живут в цикламене.

Людмила. А уж и красив ты, Саша.

Саша. Тоже придумаете. Это вот вы красивая и нарядная.

Людмила. Разве нарядная? Видишь — босая.

Саша. Уж ты всегда нарядная.

Людмила. И ты все хорошеешь, Саша.

Саша (застенчиво смеясь). Придумаете тоже. Я же не барышня — чего мне хорошеть?

Людмила. Лицо прекрасное.

Саша. Еще войдет кто.

Людмила. Кому входить? Да мы пойдем в мою комнату — никто не попадет, даже сестрицы не увидят.

Саша. Ну, не надо, Людмилочка.

Людмила. Глупый, отчего не надо? (Вдруг плачет).

Саша. Что же вы плачете, милая Людмилочка?

Людмила порывисто бросается перед Сашею на колени, целует его руки и страстно шепчет.

Людмила. Милый, кумир мой…

Уходят в Людмилину комнату. Входят Дарья и Валерия.

Дом председателя уездной земской управы — Кириллова. Все говорит, что здесь хотят жить попросту, по-хорошему, и работать на общую пользу. Многие вещи напоминают о деревенском и простом: кресло с дугою-спинкою и топориками-ручками, чернильницы в виде подковы, пепельница-лапоть. В зале много мерочек, — на окнах, на столах, на полу, — с образцами разного зерна, и кое-где куски «голодного» хлеба — глыбы, похожие на торф. В гостиной рисунки и модели сельскохоз(яйственных) машин. Кабинет загроможден шкапами с книгами о сельскохозяйственном) и школьном деле. На столе бумаги, печатные отчеты, картонки с карточками разной величины. Много пыли и ни одной картины.

Кириллов, Трепетов, Передонов.

Передонов повторяет и здесь все привычные пени на городские сплетни, на завистников, которые хотят лишить его инспекторского места. Кириллов чувствует себя польщенным обращением к нему.

Кириллов (восклицая). Да, вот вы теперь видите, какова провинциальная среда! Я всегда говорил, что единственное спасение для мыслящих людей — сплотиться, — и я радуюсь, что вы пришли к тому же убеждению.

Трепетов, сердито и обиженно фыркает. Кириллов смотрит на него боязливо.

Трепетов (презрительно). Мыслящие люди!

Опять фыркает. Молчит немного.

Трепетов (тоненьким и обиженным голосом). Не знаю, могут ли мыслящие люди служить затхлому классицизму!

Кириллов (нерешительно). Но вы, Георгий Семенович, не берете в расчет, что не всегда от человека зависит избрать свою деятельность.

Трепетов презрительно фыркает, чем окончательно сражает Кириллова и погружается в глубокое молчание. Кириллов обращается к Передонову, и тот говорит ему об инспекторском месте.

Передонов. Там у меня есть протекция, а только вот здесь директор пакостит, да и другие тоже. Всякую ерунду распускают. Так уж в случае каких справок обо мне, я вот вас предупреждаю, что это все вздор обо мне говорят. Вы этим господам не верьте.

Кириллов (поспешно и бойко). Мне, Ардальон Борисыч, нет времени особенно углубляться в городские отношения и слухи, я по горло завален делом. Если бы жена не помогала, я не знаю, как бы справился. Я нигде не бываю, никого не вижу, ничего не слышу. Но я вполне уверен, что все это, что о вас говорят, — я ничего не слышал, поверьте чести, — все это вздор, вполне верю. Но это место не от одного меня зависит.