Саша. Конечно, стыдно. Почти у всех в наше время такое несовершенное тело.

Людмила. Когда он целует мои руки, — здесь, и до самого локтя, и выше, — я чувствую близко его стройное, сильное тело. Оно прекрасно, я уверена в этом. Хоть бы раз взглянуть на прелесть этого тела, хоть бы раз!

После реплики Саши: — (с. 340) — Три духа живут в цикламене, — было:

Людмила. А уж и красив ты, Саша.

Саша. Тоже придумала! Это вот вы красивая и нарядная!

Людмила. Разве нарядная? Видишь, босая.

Саша. Уж ты всегда нарядная.

Людмила. А ты всё хорошаешь, Саша.

Саша (застенчиво смеясь). Придумаете тоже! Я же не барышня, чего мне хорошать!

Людмила. Лицо прекрасное, а то-то тело! Покажи мне хоть до пояса.

Саша. Ну вот еще, что выдумали?

Людмила. А что такое? Что у тебя за тайны?

Саша. Еще войдет кто.

Людмила. Кому входить? Да мы пойдем в мою комнату, дверь запрем и на задвижку, и никто не попадет, даже сестрицы не увидят.

Саша. Не надо, Людмилочка.

Людмила. Глупый, отчего не надо? (Вдруг плачет).

Саша. Что же вы плачете, милая Людмилочка?

Людмила. Растаешь, что ли, глупый мальчишка, если с голыми плечами посидишь? Загоришь, боишься? Красота и невинность с тебя слиняют?

Саша. Да зачем тебе это, Людмилочка?

Людмила (страстно). Зачем? Люблю красоту. Язычница я, грешница. Мне бы в древних Афинах родиться. Люблю цветы, духи, яркие одежды, голое тело. Говорят, есть душа. Не знаю, не видела. Да и на что она мне? Пусть умру совсем, как русалка, как тучка под солнцем растаю. Я тело люблю, — сильное, ловкое, голое, которое может наслаждаться.

Саша. Да и страдать ведь может.

Людмила. И страдать! И это хорошо! Сладко и когда больно, — только бы тело чувствовать, только бы видеть наготу и красоту телесную.

Саша. Да ведь стыдно же без одежды!

Людмила порывисто бросается перед Сашею на колени, целует его руки и страстно шепчет.

Людмила. Милый, кумир мой, отрок богоравный! На одну минуту полюбоваться твоими плечиками.

Саша. Ну, уже хорошо. Вот какой я послушливый.

Уходят в Людмилину комнату. Выходят Дарья и Валерия.

Валерия. Охота подслушивать и подсматривать!

Дарья. А сама идешь.

Валерия. Что ж, ты одна будешь!

Смотрят поочередно в замочную скважину и перешептываются.

Валерия. Прильнула! Что они там делают? Пусти же меня!

Дарья. Ну, ничего не делают. Он снял блузу и рубашку, и стоит, весь красный. От стыда у него дрожат плечи.

Валерия. Людмила целует его плечи. И его руки, от плеч до пальцев. И с таким обожанием целует, — словно древняя язычница отрока-бога.

Дарья. Дала ему что-то розовое, и он ушел за ширму.

Валерия. Ну, что же он так долго! Она стоит и откупоривает новый флакон духов.

Дарья. Ну, уж и любит она духи! Вот он вышел. На нем хитон. Ноги нагие.

Валерия. Она стоит перед ним и смотрит на него, и на лице ее — счастье и недоумение.

Дарья. Уложила его на кушетку и сидит у его ног.

Валерия. Облила его духами. Опять села к его ногам. Целует его колени.

Дарья. И стопы ног его целует. Они смуглые и загорелые. Зацеловало, заласкало летнее солнце в деревне его босые ноги.

Валерия. Он лежит и улыбается, и улыбка у него тихая и неверная. В нем зарождается неясное желание и сладко томит его. И не знает он, что сделать.

Дарья. Глупый мальчишка! Домой заторопился, спрашивает, который час. Да и правда, поздно. И достанется ему дома.

Валерия. Уже ушел переодеваться. Как недолго.