Дарья. Посмотрели. Что, Валерочка, не хотела смотреть, а сама как раскраснелась!

Валерия. Ты сама красная.

Дарья. Ну, я-то от шери-бренди.

Валерия. Глаза блестят, грудь трудно дышит, — полно, Дашенька! Признайся, что красота полуобнаженного мальчишки и тебя взволновала, как меня.

Дарья. Уйдем, Валерочка. Сейчас они сюда придут. Пусть еще скажут на прощанье друг другу нежные слова.

Они уходят, и вскоре выходят Людмила и Саша.

Саша. Так ты язычница!

Людмила. А ты? (весело смеется).

Саша. Ну, вот еще! я весь катехизис твердо знаю (Людмила хохочет). Если ты язычница, то зачем же ты в церковь ходишь?

Людмила. Что ж, надо же молиться. Помолиться, поплакать, свечку поставить, подать помянуть. И я люблю все это, свечки, лампадки, ладан, ризы, пение, — если певчие хорошие, — образа в дорогих окладах. Да, все это такое прекрасное.

Саша. Так значит, ты — православная, а называешь себя язычницею. Какая ты глупая!

Людмила. В моей глупости так много счастья! (Плачет и целует Сашины руки.)

Саша. Отчего же ты заплакала?

Людмила. Мое сердце ужалено радостью. Грудь мою пронзили семь мечей счастья, — как мне не плакать!

Саша. Дурочка ты, право, дурочка!

Людмила. А ты умный! Пойми, глупый, только в безумии счастье и мудрость.

Саша. Ну да!

Людмила. Надо забыть, забыться, и тогда всё поймешь. По-твоему как, мудрые люди думают?

Саша. А то как же?

Людмила. Они так знают. Им сразу дано: только взглянет, и уже все ему открыто.

Саша. Отчего же стыдно? И чего же хочешь? В чем таинство тела?

Людмила. Ах, я ли не красавица! У меня ли глаза не жгучие! У меня ли не пышные волосы! Ах, Саша, милый Саша, люби меня! Будь со мною ласков! Люби меня!

Саша. Ты милая, Людмилочка, и я тебя люблю, но я не мудрый, и мне не дано знать уроков, не уча. Пора мне, Людмилочка. Я приду завтра, и ты нарядишь меня рыбаком с голыми совсем ногами, и мы посидим, поболтаем, и я буду целовать твои ноги. До свиданья, Людмилочка. До завтра.

Людмила. Только пораньше завтра, Саша (Саша уходит). Ах, безнадежность! Ах, жестокая любовь!

Уходит проводить Сашу.

Ненапечатанные эпизоды из романа «Мелкий бес». [8]

На улице Передонов встретил гимназиста Виткевича в обществе двух приехавших сюда на днях из большого города писателей, Степанова и Скворцова. С этими господами Передонов вчера познакомился в клубе.

Степанов печатался под именем Сергей Тургенев. Он писал стихи разные — в духе упадка для славы и марксистские для печати. Писал он и рассказы, тоже двоякого содержания. Одни были для славы, и никто и нигде их не печатал; они лежали на столе писателя, сохраняясь для потомства. Другие рассказы помещались в газетах и в журналах довольно охотно. Случалось время от времени, что сочинителя уличали в слишком близком сходстве их с давно забытыми произведениями неведомых миру покойных писателей. Тогда Степанов менял псевдоним. Литературное имя Сергея Тургенева было еще пока не запятнано. Еще никто не успел открыть источников его новых вдохновений, хотя уже многие прилежные книголюбцы в захолустьях производили усердные изыскания в своем и чужом книжном хламе, чуя новую добычу.

Рассказчик Скворцов подписывался Шариком. Он считал себя самым новым человеком в России и очень любопытствовал знать, что будет после символизма, упадничества и прочих новых тогда течений. Шарик называл себя нитшеанцем. Впрочем, он еще не читал Нитше в подлиннике, по незнанию немецкого языка. О переводах же он слышал, что они очень плохи, и потому их тоже не читал.

Рассказы Шарик писал в смешанном стиле Решетникова и романтизма тридцатых годов. Герои этих рассказов всегда имели несомненное сходство с самим Шариком. Все это были необыкновенные, сильные люди.

В наружности обоих писателей было нечто родственное, хотя по первому взгляду и не казались они похожими. Шарик был детина длинный, тощий, рыжий, с косматыми волосами. Называл он себя обыкновенно парнем. Сергей Тургенев был короткого роста, румяный, бритый, немножко плешивый. Он носил пенснэ в оправе из варшавского золота и щурил глаза. В движениях Сергей Тургенев был суетлив и ласков. О себе он говорил:

— Я — поэт.

И блаженно щурился при этом.

Шарик очков не носил, а повадки имел преувеличенно грубые.