Джек посмотрел дальше, за спину фон Шлабена. Два абенака сидели на корточках над телом третьего, чьи руки были сложены на развороченной картечью груди. Оба с неприкрытой злобой смотрели на Джека и на возвышавшегося над ними давешнего егерского сержанта. Растрепанный, со всклоченной бородой, он держал мушкетон, казавшийся в его огромных ручищах детской игрушкой.

Джек не сразу совладал со своим голосом:

— Вы что, фон Шлабен, рассчитываете узнать от меня какие-то секреты?

— Что вы, капитан Абсолют! — Немец, похоже, удивился. — Ни в коей мере. Я рассчитываю лишь на вашу скорую смерть. Но, — он подошел поближе и наклонился, — мне бы не хотелось, чтобы вы умерли в неведении относительно того, кто несет ответственность за вашу безвременную кончину. Говорят, эти дикари, — он указал на бросавших яростные взгляды абенаков, — имеют обыкновение пожирать сердца отличившихся доблестью врагов. Я бы не стал заходить так далеко, но... — Он улыбнулся и выпрямился. — Некоторое время, капитан, вы были интересным противником, однако я не мог позволить вам и дальше вмешиваться в мою работу. Вы создали для меня определенные неудобства, вы причинили мне боль, — он погладил челюсть, — и терпеть это дальше стало просто невозможно. Я, конечно, мог бы рассказать милейшему полковнику Сент-Легеру о нашей последней встрече. Думаю, он бы мне поверил. Ну и что потом? Вас со скандалом отослали бы обратно к Бургойну. Впрочем, я ничуть не сомневаюсь в том, что рано или поздно вы снова попались бы на моем пути. К тому же, что уж тут скрывать, мне не хотелось лишать себя сладостного момента мщения. А в том, что момент этот непременно наступит, у меня не было ни малейших сомнений.

С этими словами граф отошел в сторону, к другому краю прогалины, где были сложены вещи немцев и абенаков. Из середины этой кучи фон Шлабен выудил дерюжную торбу и, держа ее за горловину на расстоянии, словно боясь запачкаться, направился к Джеку. Абсолюту показалось, что коричневая дерюга слегка шевелится.

— Я вам так скажу, — невозмутимо продолжил граф, — что ни говори, а сдирать с людей скальпы — сущее варварство. Замечу, что к такому выводу меня подталкивают не мучения, испытываемые жертвой, хотя, если скальпируемый еще жив, они неизбежны. Нет, речь о другом. Меня отвращает полнейшее отсутствие индивидуального подхода. Всякий враг получает одно и то же наказание, вне зависимости от тяжести преступления. Согласитесь, иначе как варварством такое не назовешь.

Фон Шлабен остановился в нескольких шагах. Внутри мешка снова что-то шевельнулось, и Джек неожиданно с ужасом понял, что это такое. Он не закричал лишь потому, что оцепенел от страха. Между тем граф развязал стягивавшую горловину веревку, взялся за противоположный край мешка и вытряхнул его содержимое.

Шлепнувшись прямо перед Джеком, змея мгновенно свилась в кольцо и подняла голову. Она была огромна, гораздо больше той, недавно встреченной на тропе. Джек судорожно попытался отдернуться, но, будучи связан, смог лишь издать вопль. Змея, взбешенная своим заточением в мешке, отреагировала по-своему: дважды выбросив вперед треугольную голову, она укусила Джека сначала в плечо, потом в шею. Дав выход своему гневу, ядовитая гадина развернулась и, извиваясь, заскользила в подлесок.

Охваченный отчаянием, Джек едва ли видел, как граф присел перед ним на корточки и устремил на него пристальный взгляд. Слова немца казались Джеку доносившимися откуда-то издалека, ибо их звучание искажал ужас.

— Рассказывают, что, если укушенный здоров и силен, смерть от яда наступает лишь через много часов, а вот мучения усугубляются с каждой минутой. Было бы интересно остаться и в познавательных целях понаблюдать за вашей агонией, но, увы, — фон Шлабен встал и отошел на пару шагов, — у меня совершенно нет на это времени. Я должен как можно быстрее попасть в лагерь Бургойна. Он был бы весьма удивлен, узнав о моем участии в этой кампании. Дело в том, что мой дорогой кузен, барон Ридезель, раздобыл для меня все необходимые пропуска, дабы я мог удовлетворить свою страсть к охоте. Согласитесь, здесь, в дебрях Северной Америки, умелого охотника поджидают великолепные трофеи. Естественно, отпрашиваясь в отпуск, я не стал уточнять, какая именно добыча меня интересует, а мой любезный родич не счел нужным отвлекать внимание командующего на такие пустяки. В конце концов, я ведь всего лишь гражданский наблюдатель, хотя, по-моему, — он любовно погладил зеленое егерское сукно, — мундир мне очень даже к лицу. А уж как он может быть полезен... Разумеется, в совокупности с правильными бумагами.

Он снова улыбнулся.

— Так вот, как вы совершенно справедливо заявили полковнику, кампания близится к своему завершению. Суть, однако, в том, что именно решающая стадия любой военной кампании предоставляет наибольшие возможности для вмешательства. Порой лишь легкий, но своевременный и сделанный в нужном месте толчок способен коренным образом изменить баланс сил.

Немец подал знак своим людям, и они стали спешно собирать снаряжение. Когда сборы закончились, фон Шлабен снова наклонился и замотал Джеку рот куском плотной ткани.

— Конечно, я оставляю вас не в самом оживленном месте, и вряд ли кто-нибудь будет проходить мимо, но лишняя предосторожность еще никогда и никому не вредила.

Он отступил на шаг, любуясь делом своих рук.

— Об одном я сожалею: мой юный друг Тарлтон будет раздосадован. Я обещал вас ему. Ну да ладно.

Повернувшись, немец кивнул, и абенаки вместе с волосатым сержантом тронулись в путь. Фон Шлабен шагнул было вслед за ними, но остановился и оглянулся.

— Некоторое время назад вы порадовали меня цитатой из Шекспира. Позвольте и мне в ответ процитировать молодого немецкого писателя, которого я очень люблю. Его зовут Гете. Когда-нибудь и ваши соотечественники познакомятся с его творчеством. Но это произойдет уже без вас. Правда, он гораздо лучше звучит в оригинале, на немецком, но... минуточку... Да, пожалуй, это верный перевод:

Вам должно, победив, во власти воцаряться

Иль, понеся урон, смиренно покоряться,

Иль наковальней быть под молотом суровым,

Иль молотом самим, крушащим все оковы...

Вы, капитан Абсолют, проиграли, понесли урон, и вам не остается ничего другого, как со смиренной покорностью встретить смерть. Прощайте, теперь уже навсегда.

Граф козырнул и ушел. Очень скоро звуки шагов растаяли в зарослях, хотя немцы не были так уж привычны к лесу. Уходя, они растревожили все еще пировавших на дне ущелья волков, и те подняли вой.

А Джека забила дрожь. Он исходил потом, хотя ему было отнюдь не жарко, а холодно, да так холодно, как не было еще никогда в жизни. Он пытался держать глаза открытыми, но это стоило ему огромных усилий, и было ясно, что со временем веки все равно упадут. Голова уже свесилась на грудь. Навалилась такая слабость, что казалось, он вот-вот провалится в небытие, но это было бы слишком хорошим выходом. По прошлому опыту Джек знал, что следом за слабостью явится не беспамятство, а боль. И он надолго останется с нею наедине.