Пока Джинни хлопала глазами и открывала и закрывала рот, пытаясь осознать то, что сказал Гарри, он уселся за стол, снова открыл денвник, и взялся за перо. Оставив рыжую без внимания, за с интересом заглянула Гарри через плечо.

**— Но Хагрид же в Азкабане? — Аккуратно вывел Гарри.

**— А нападения — продолжаются? — Вопросом на вопрос ответил дневник.

**— Нет... — Даже в том, как Гарри писал это короткое слово было видно смущение.

**— Вот видишь!

— А может... — Начала подошедшая к нам Джинни, когда Гарри захлопнул черную тетрадь.

— Не может. — Жестко ответил Гарри. — Последний диалог — всего лишь тактический ход с моей стороны. На случай, если мы все-таки не удержим эту штуку — Гарри ткнул пальцем в черную обложку, — в руках. Я не собираюсь загонять крысу в угол, и проверять — на что она способна в такой ситуации. А вопрос про паука — приведет именно к этому.

— Может, тогда... может — просто уничтожить ее? — Видно было, каким трудом дался Джинни этот вопрос.

Вместо ответа Гарри установил дневник на столе вертикально, прислонив к стенке, а потом достал палочку, и попросил нас отойти ему за спину.

— Агуаменти!

И я с некоторым удивлением увидела, как струя воды, которая на моих глазах пробила насквозь почти пол ярда сплошного зачарованного камня — бессильно разбилась о потрепанную картонную обложку.

Глава 119. День «Д». (Беллатрикс).

Среди серых камней Азкабана никогда ничего не меняется. И даже когда перемены все-таки настают — их встречают с определенным подозрением, пусть даже это такая перемена, как слишком быстрый уход дементора. К тому же, обычно аура страха и страдания медленно ослабевает по мере того, как страж Азкабана удаляется по коридору... а сейчас страх и видения пропали сразу, как будто кто-то повернул рубильник. Но ведь такого — не может быть? Или... может?!

Я осторожно приоткрыла глаза... и они тут же расширились до такого состояния, которое Розье, широко известный в узких кругах любитель культуры Дальнего Востока вообще и Японии в частности (даже маггловской, за что ему неоднократно выговаривали) называл «анимешным».

В коридоре возле моей камеры лежала груда тряпья, которая, похоже, раньше и была дементором, а на этой груде сидел очень крупный ворон. В старых книгах я читала о том, что некоторые варварские народы, вместо того, чтобы по примеру народов цивилизованных, охотиться с соколами на цапель и уток — охотятся с беркутами на волков... Так вот, с этим вороном вполне можно было охотиться на оборотней в полнолуние. Размеры «птички» — вполне позволяли.

Ворон каркнул, и ударил клювом, вырвав из тряпья кусок плоти. Питание крупного хищника — не назовешь приятным зрелищем. Но я смотрела — и не могла оторваться. Ведь ворон пожирал не какую-то там падаль, а дементора! Неуязвимого стража Азкабана, которого даже сильнейшие маги, владеющие заклинанием «патронуса» на уровне призыва телесного защитника — не могли уничтожить, но даже отогнать — считалось успехом! Так как же эта птица смогла...

Рубиновый глаз сверкнул в вечном полумраке коридора и на меня обрушился образ, который я с трудом и далеко не сразу и не полностью смогла перевести в слова.

— Наш создатель знал, что ему предстоит сойтись в бою с ордами Лишенных покоя. И потому создал нас такими. Для нас любая нежить — всего лишь пища. Жаль, что остальные разбежались... Но они — вернутся. А Пославший разрешил мне задержаться здесь.

— А почему ты... чувствуешь... — Я попыталась подобрать слово получше, но не смогла. «Говоришь» для того способа, при помощи которого общался со мной явно не обычный ворон — не подходило. — Почему ты передаешь мне ощущение... множественности? — Произнеся это, я укорила себя за дикое косноязычие, но ворон меня понял.

— Потому что нас было двое. И за все прошедшие века я так и не сумел смириться и привыкнуть к тому, что остался один.

— А что случилось с твоим... братом? — Я не была уверена, что выбрала правильное слово, и опасалась, что этим вопросом обижу собеседника... но надо же было о чем-то говорить.

— Приход нового бога вызвал Сумерки богов. Смертные... они не видят, не слышат, не понимают. Просто однажды с рассветом они увидели новое небо и новую землю... и не поняли даже этого. А между тем, в закатных сумерках к серебряным полям во владениях моего хозяина причалил корабль, построенный из ногтей мертвецов, и побратим создателя повел огромное войско. Небесный мост рухнул под копытами коней Сынов Огня, и Тот-кто-пришел-с-Юга взмахнул огненным мечом. Рог трубил, и дружины Груза виселицы и его сынов и братьев строились для боя. Великая цепь, выкованная из того, чего нет более в этом мире — лопнула, и Волк рванулся в атаку, а из темных глубин поднялся Змей. Мы дали бой... и не устояли. Многие тогда остались на бранном поле в вечных сумерках, а немногие выжившие — отступили под тяжелую руку нового бога. Видя, что воинство мертвецов столь огромно, что мы с братом не можем справиться с ним — создатель отослал нас. Но уже на взлете брата настигла напоенная ядом стрела того, кто сам веками страдал от яда. Я же сумел ускользнуть туда, где наши враги были не властны. И с тех пор — ждал прихода Высшего, того, кто откроет мне путь обратно в мир смертных.

Видение длилось, и слова сами собой нанизывались в пафосные строки, достойные какой-нибудь древней саги. Отчаянная ярость безнадежной схватки, горечь страшного поражения, боль от потери Сотворенного-вместе... Все это требовало выразить этот рассказ торжественным слогом.

— То есть... — спросила я, осознав последние образы видения, — ты не сам по себе явился сюда. Тебя — послали?

— Да. У меня есть послание для перевертыша в соседней ловушке. Но он не слышит... не чувствует... не понимает меня!