Солнце стояло ещё высоко, когда князь Иван Данилович подъехал к Сараю. В небо тянулись остроконечные шпили мечетей, позолоченные кресты православных церквей. Тёмно-зелёным островом выдаётся ханский дворец. Голубым рукавом легла вдоль города Ахтуба. У пристани белеют паруса ладей.

–  Вон русский конец, - указал дворский, - а вон татарский. А вон то - византийский. Тут у каждого народа свой конец, свои храмы, свои базары.

–  Гляди-ко, как скачет, - показал кивком головы на направлявшегося к ним всадника боярин Добрынский.

Когда верховой приблизился, дворский промолвил:

–  То сотник Ахмыл, начальник стражи. Его всегда к князю Юрию Даниловичу для догляда приставляли. Зело мздоимец.

Подскакавший конник твёрдой рукой осадил коня.

–  Великий хан велел воинам тут стать, а князю и ближним людям жить в караван-сарае до его указа.

Иван Данилович повернулся к дворскому:

–  Раз на то ханская воля, так тому и быть, а ты, Борис Михалыч, распорядись-ка насчёт возов с подарками.

Сарай встретил их шумом и гамом. По оживлённым улицам потоком тянулись повозки, груженные овощами и другой снедью, шли люди, гнали скот. Пыль висела сплошной завесой. Кричали ослы и верблюды, ржали кони, и во всё это вплеталась многоязыкая речь.

Часто встречались верхоконные воины из ханской стражи. Вдоль улиц - мастерские и кузницы. Оттуда на все лады доносится перестук молотков.

–  Коли б все слёзы, что пролили тут невольники, собрать, то, верно, была бы река поболе, чем Итиль, - сам себе тихо промолвил Калита.

Дворский расслышал. Так же тихо сказал:

–  Почитай, со всего мира люд невольничий сюда согнали. Город сей на костях стоит.

Следуя за Ахмылом, московиты свернули в улицу с торговыми лавками. Воздух наполнился запахом имбиря и мускатного ореха, гвоздики и корицы.

Глухие глиняные заборы, за которыми и с коня ничего не увидишь, увиты виноградом.

Вот наконец и караван-сарай, где останавливались со своими товарами иноземные гости.

Мощёный двор со всех четырёх сторон охватили двухэтажные строения со складскими помещениями внизу и жилыми каморами наверху. От дома к дому перебросились навесные мостки-переходы. Во дворе звонко журчит струйка фонтана. В той части, где поселили русского князя, гостей не было. Стены каморы увешаны дорогими восточными коврами, такой же ковёр устилает глиняный пол.

Пока дворский и боярин распоряжались, где оставить возы с поклажей, Иван Данилович прошёлся по каморе, выглянул в полутёмный коридор. От двери отпрянул Ахмыл. Князь подумал: «Доглядчик, ханское око». А вслух спросил:

–  Поздорову ли великий хан и хатуни?

Сотник промолвил что-то неопределённое в ответ, намерился уйти.

–  Пошто торопишься, от московского князя негоже без подарка уходить.

Калита снял с пальца золотой перстень с драгоценным бирюзовым камнем, протянул ему:

–  Бери, чтоб помнил русского князя.

Губы Ахмыла растянулись в жадной улыбке. Он схватил перстень, надел на грязный палец, залюбовался голубым камнем.

–  Якши! Якши, князь! Ахмыл здесь, Ахмыл не здесь.
– Сотник закрыл глаза.
– Кто ходил к князю? Никто! Что слышал? Ничего!

И он, пятясь, вышел. Пришёл дворский. Принёс чистую одежду. Князь помылся, переоделся. Расчёсывая волосы, промолвил:

–  Дома бы в баньке попариться. У нас в сентябре листопад, а тут песок несёт.

–  Дозволь, князь, к тебе тут протоиерей православной церкви Давыд просится, - нарушил речь Калиты дворский.

–  Зови его. Да чтоб Ахмыл не видел.

Дворский удалился, а через минуту в комнату вошёл невысокого роста, коренастый, ещё не старый, но уже седой поп.

–  Отче Давыд, прости, что заставил ждать. Не ведал, что ты уже пришёл.

–  Здравствуй, отец наш, князь Иван. С благополучным тя прибытием.

–  Садись, отче, да поведай, с чем пришёл.

Протоиерей обошёл камору, приподнял край навесного ковра, убедился, что никто не подслушивает.

–  Недоброе ныне время в Орде, князь Иван. Зол царь Узбек на Тверь и на Русь Орду готовит.

–  Откуда тебе ведомо, отче?

–  Человек у царя в садовниках служит. Он самолично слышал.

–  Верный ли тот человек?

–  Русский он и о Руси болеет!

Иван Данилович задумался, а поп Давыд смотрел на него и думал: «Стареет князь. Вон и седина в бороде пробилась. Сколько же лет прошло, как в последний раз виделись с ним на Москве? Поди, лет десять. Морщины прорезались. А глаза прежние».