«Видно, с умыслом нас хан из Орды не выпускает, - говорил воевода.
– Ждать бы нам в Москве ордынского набега. А то раздробили дружину: часть там, часть здесь. Не лучше было бы держать её одним кулаком, глядишь, вместе с тверичами да суждальцами и отбились бы от ордынцев…»

Волнение не покидало Ивана Даниловича. «Неужели не удастся отвести грозу? Кого ещё просить, кого улещить подарками? У ханши был, Кутлуг-Темиру кланялся, не обошёл и Туралыка. Только что самому хану не посылал дары, - думал Калита.
– Хану надобно самолично вручить при встрече. А будет ли она?»

Минула педеля, за ней другая…

По-прежнему над Сараем неимоверно жарит солнце, горячий ветер метёт песок; по-прежнему радуется и плачет многоязыкий город…

Калита терял терпение; уходила вера в задуманное. Но однажды под вечер в караван-сарай пришёл векиль.

Он явился неожиданно, невысокий, в шёлковом зелёном халате. Сказал московскому князю всего два слова: «Завтра утром!» - и тут же направился к выходу.

У самой двери Иван Данилович со словами «за добрую весть» сунул векилю десяток куньих шкурок.

Векиль подарок взял, пробормотал себе под нос слова благодарности и ушёл.

Всю ночь Иван Данилович не смыкал глаз. Что готовилось ему во дворце? Позор? Унижение? К этому он был готов, лишь бы спасти Москву от разорения. А может, зовут его выслушать смертный приговор?…

И вот наступил день, когда Калита вошёл во дворец.

У широких двустворчатых парадных дверей два рослых воина. Недвижимо стоят они, опираясь на копья, на боку сабля и колчан с луком.

Миновав караульных, Иван Данилович очутился в большом круглом зале. Мраморные колонны подпирают устремившийся ввысь купол потолка.

Быстрым взглядом Калита окинул зал. На низком, из белой слоновой кости, отделанном золотом и драгоценными камнями троне, подобрав под себя ноги, обутые в расшитые бисером чувяки, торжественно восседал великий хан Узбек. На нём - синий чапан с рубиновыми пуговицами, на голове - отороченная соболем шапочка.

Ниже хана, на ковре, прикусив бескровные губы, сидит Кутлуг-Темир, дальше за ними - темник Туралык, другие темники и нойоны.

От двери к трону ковровая дорожка. Идти мягко. Но русский князь не чует того. В ногах будто железо налито. С чем-то доведётся идти отсюда? Подобру ли, по-здорову? В зале тихо. Не дойдя до трона, Иван Данилович остановился, глянул прямо в глаза Узбеку и только после того отвесил глубокий поклон, сказал по-татарски:

–  Много лет здравствовать те, осударь. Вели принять дары от княжества Московского.

Векиль подал знак, и отроки из княжеской дружины внесли и сложили у трона меха чернолисьи и куньи, бобровые и соболиные. Вот уже гора нежных и мягких шкурок высится перед троном, а отроки расстилают рядом узорчатые ковры и кладут на них парчу златотканую, византийскую, золотые изделия русских умельцев и фряжское оружие.

Разгорелись глаза у темников и нойонов. Хищной птицей подался вперёд Туралык, словно изготовился кинуться на драгоценности. Затаил дыхание Кутлуг-Темир. У тучного нойона Агиша по лоснящемуся подбородку побежала слюна. Лишь хан по-прежнему сидит невозмутимо. Вошёл княжий ловчий. На вытянутой руке у него - пристёгнутый золотой цепкой горный орёл. Острые когти вонзились ловчему в кожаную рукавицу. Орел сидит нахохлившись. Золотой колпачок закрывает ему глаза и клюв.

Лицо Узбека ожило, он слегка приподнялся, вкрадчиво спросил у Калиты:

–  Чем, князь, этот орёл хорош?

–  Волков он бить обучен, осударь, - изогнувшись в поклоне, ответил Иван Данилович.

–  Якши! Унесите птицу.
– И хан снова повернулся к Калите, прищурился: - А скажи, князь Иван, не обучен ли сей орёл бить урусских князей?

Засмеялся Кутлуг-Темир, засмеялись и другие.

«Злее зла честь ордынская», - промелькнуло в голове Ивана Даниловича. Он сдержанно ответил:

–  Пошто, осударь, гнев кладёшь на русских князей? Дед мой, Александр Невский, в почёте был у Бату-хана, отец, Данил Александрович, другом Орды был, у брата Юрия жена сестрой те, осударь, доводилась, и я чту тя, как отца.

Когда русский князь заговорил, установилась мёртвая тишина. А речь Калиты лилась неторопливым, но звонким ручьём.

–  Дозволь, осударь, и дальше молвить?

Узбек слегка кивнул.

–  Русь, осударь, со времён Бату-хана платит выход исправно. Лишь одни тверские князья возомнили много. Но ведь ты же им, осударь, ярлык на великое княжение дал? Вот и обуяла их гордыня. Тверские князья, коли упомнишь, осударь, московским недруги. Отец нынешнего князя тверского Михаил жену брата мово, Юрия, а твою сестру смерти предал, а брат его Дмитрий самого Юрия убил. И коли одна Тверь в чём повинна, то не клади, осударь, свой гнев на Москву и иные русские города…

Иван Данилович умолк. Краем глаза заметил, как одобрительно кивнул Кутлуг-Темир, забился в кашле темник Туралык.

Один хан сидел, как прежде, нахмурившись. Но вот он заговорил, и коротка была его речь:

–  Князь Иван, ты много сказал, а сейчас иди и жди моего ответа.

Калита поклонился и, пятясь, вышел.

Тихо дремлет месяц над Сараем, повис острыми рожками в небе и не движется, а вокруг звёзды рассыпаны бисером, перемаргиваются.