Шрифт:
– Люди псковские!
– перекричал всех посадник, - Не мы тому виною! Велит так митрополит Феогност. Прибыл от него к нам архиепископ Моисей и привёз такие слова: дабы мы князя московского великим признали и князю Александру путь из Пскова указали.
Боярин Колыванов у помоста пристукнул посохом, заорал:
– Не признавать Ивашку великим князем! Пусть знает свою отчину, а не мыслит взять под себя всю Русскую землю!
Московский архиепископ шагнул вперёд, гневно прикрикнул на Колыванова:
– Ты на великого князя возъярився, на Бога восстал еси!
– Люди псковские, - снова заговорил посадник, - коли не выполним мы той митрополитовой воли, прокляты будем и от церкви отлучены!
Посадник умолк, на площади воцарилась тишина. Князь Александр снял отороченную соболем шапку, поклонился народу.
– Братья мои и друзья мои! Не будь на вас проклятья ради меня; еду вон из вашего города и снимаю с вас крестное целование, только целуйте крест, что не выдадите княгини моей.
Посадник ответил:
– Не выдадим, князь!
Толпа дружно поддержала:
– Не выдадим!
Александр надел шапку, спустился с помоста. Толпа притихла, раздалась, дав ему дорогу. Кто-то, Данилка не рассмотрел, сказал, словно оправдываясь:
– Против митрополита вечу не идти…
Едва Александр удалился с площади, как толпа снова зашумела.
– К великому князю Ивану Даниловичу послов слать!
– Те, посадник, ехать!
– Кажи, князь Александр изо Пскова поехал прочь, а те, господину, князю великому, весь Псков кланяется от мала и до велика…
– Ин быть, как люд решил!
Сказав это, посадник поклонился народу и сошёл с помоста. Следом за ним двинулись архиепископы. Вскоре на вечевой площади остались лишь Данилка и его караульный. Пскович толкнул Данилку локтем под бок, сказал весело:
– Це стоишь? И на кой леший ты мне теперь надобен! Князя-то нет, и ответ мне нынче за тя нести не перед кем. Иди-ка ты туда, откель пришёл.
Данилка рассмеялся.
– Давно бы так, дядя!
Оборвав смех, сказал уже грустно:
– А как-то доберусь до Москвы, когда коня-то мово нет…
– Конь-то твой на конюшне, у посадника. Княжьи дружинники увели, когда тя схватили.
Данилка опечалился.
Пскович хлопнул его по плечу, таинственно подморгнул.
– Ницево, погоди в моей избе до ноци, я тебе твово коня доставлю. Цай, я посадникову конюшню сколько годов чистил, все хода там знаю…
Долог день Данилке. Ждёт он ночи, не дождётся. А оно, как назло, всё светло и светло. Псковичу что! Он знай себе укрылся шубой на лавке и посапывает. Данилка то и дело во двор выходит, поглядывает.
Наконец начало смеркаться. Растолкал Данилка псковича. Тот сел на лавке сонный, протёр глаза.
– Цто?
– Ночь уже.
Пскович вышел вслед за Данилкой во двор.
– Вот не терпится! «Ноць, ноць!» - передразнил он Данилку.
– Кой тебе ноць, когда вецер только.
– Пойдём, дядя. Не могу ждать боле.
– Ладно уж. Только ты не ходи, а то помешаешь. Я и сам с усам.
Данилка снова в избу пошёл. Лёг на лавку. В голове одна думка: «Уведёт ли коня?» Хотел было заснуть, чтобы время укоротить, да ничего из того не вышло. Сон как рукой сняло. Начал думать Данилка о другом, но мысли снова вернулись к коню…
Сколько ни прислушивался Данилка, да так и не услышал, как вернулся пскович. Вскочил Данилка, а пскович уже огонь высек, усмехается.
– Цай, заждался. Седло пока разыскал, вот и задержался. Иди гляди свово коня, во дворе стоит. А уедешь поутру, когда ворота стража распахнёт.
– Вот спасибо тебе, дядя!
– обрадовался Данилка.
– То-то, знай псковицей. Мы ребята расторопные, из какой хошь беды выкрутимся.
Неспокойно на душе у Фёдора Васильева. Пустым взглядом уставился он на конскую гриву, весь погрузился в мысли. Конь идёт иноходью, и Фёдор, покачиваясь в седле, думает. А думать есть о чём… Скоро литовский рубеж, а там прощай, Тверь, на многие леты…
Когда бежал он из Твери от ордынцев, надеялся, что вернётся вскоре, а теперь, видно, и мечтать нельзя о том. Когда-то придётся вернуться с чужой стороны?
А Тверь, говорил же ему тот московский воин, заново отстроилась. Поглядеть бы… Константин нынче князем сел, значит, не видать Александру отчего стола…