Шрифт:
Едущие позади дружинники переговариваются между собой, но Фёдор не вслушивается в их речь.
«…Александр, верно, задумал с Литвой на Русь пойти… Иван с Ордой Тверь порушил, а Александр с Литвой Москву разорят… А потом Иван снова с Ордой придёт… Грызутся князья меж собой, а за всё Русь в ответе…
Скоро весна. Весной в Твери на посаде-то как хорошо: тропинки протаптываются, трава зеленеет… Самое время домой бы возвращаться, а тут в Литву уезжать приходится…»
Фёдор перевёл взгляд на спины едущих далеко впереди Александра и Колыванова, неожиданно решил со злостью: «Ну нет, далеко я не поеду! Вернусь в Тверь!»
Пустив коня на рысь, он догнал князя и боярина, глухо бросил:
– Князь, не еду я дальше!… Не буду тебе воином за рубежом! Отпусти меня…
Лицо Александра от гнева залилось краской, но он сдержался и только спросил:
– А куда же ты путь возьмёшь? Уж не в Москву ли, Калите служить, как брат мой Константин ныне служит?
– добавил он со злой иронией.
– Нет, князь, не в Москву направлюсь я, а в Тверь. День и ночь я нынче о ней думаю… Не смогу жить на чужбине…
– Тогда уезжай, мне такой дружинник ненадобен!
– Александр отвернулся.
– Прощай, князь, и ты, боярин!
– Фёдор поворотил коня, поскакал прочь от рубежа.
Колыванов лихорадочно сорвал с седла лук, дрожащей рукой наложил стрелу. Александр придержал его.
– Не тронь, Митрий, может, и прав он… Ведь мы с тобой ныне изгои.
– И он горько усмехнулся.
– Едем на чужбину кланяться Христа ради…
Глава 4
В полутёмной маленькой опочивальне доживал последние часы престарелый угличский князь Андрей по прозвищу Бессемейный. Не было у него ни жены, ни детей, и не мог он, умирая, сказать: «Вот те, старший сын, Углич - отчий стол, сиди на нём и володей им».
Прожил человек пустоцветом, не оставив потомства. Ушли годы, пролетели незаметно…
Здоровый был в молодые годы князь Андрей, ударом кулака быка валил, а теперь сидит на кровати обложенный подушками немощный старец и тяжело дышит.
Душа не хочет расставаться с телом, трудно уходить из жизни. Но таков закон: одного жизнь покидает, к другому приходит.
И в такой час проносится перед глазами человека вся его жизнь: детство, отрочество, зрелые годы. Промелькнут и навеки канут в вечность.
С последними дыханиями вспоминается всё сделанное. Плохое и хорошее меряется предсмертной меркой. И в этот час человек сам себе судья…
Припомнил князь Андрей, как однажды спор у него вышел с московским князем.
Склонял его тогда Калита отписать Углич Москве. Захватив пятерней пук веток, Иван Данилович протягивал князю Андрею со словами: «Бери и попробуй переломи их вместе! Не сумеешь. А по одной?»
Сердцем уже в то время чуял князь Андрей, что прав Калита, да не позволила гордость признаться в том. Отказал. А ныне кому отдать свой отчий стол? Кто из князей землю родную сбережёт?
В окно пахнул травами май-цветень, прогулялся по опочивальне.
Бескровная, с тёмными прожилками княжеская рука легла на белую лопату-бороду. В скорбном молчании стоят у постели умирающего воевода Глеб с ближними боярами да поп. Медленно и глухо князь Андрей заговорил:
– Слушай, духовный отец мой, поп Василий, и ты, воевода, и вы, бояре, грамоту мою духовную… В здравом уме говорю я её… Завещаю я отчину мою, край лесной, любимый, не брату единоутробному, князю ярославскому, и не князю ростовскому, а завещаю Углич с сёлами и деревнями великому князю московскому Ивану Даниловичу… Чую, что суждено Москве над всей Русью стоять, а посему пусть Углич будет в этом деле великому князю опорой… Помогай, воевода Глеб, князю Ивану собирать Русь. Служи с дружиной Москве честью, будет сильна Москва, стоять и Угличу… И вам, бояре, это же завещаю… А кто грамоту мою духовную нарушит, пусть того Бог судит…
Князь замолчал, веки устало закрылись. В опочивальне установилась напряжённая тишина. Поп и воевода склонились над умирающим. Воевода коснулся рукой княжеского плеча, твёрдо сказал:
– Будет по-твоему, князь!
Тот не ответил, только чуть заметно кивнул.
К полудню угличский князь скончался.
Был базарный день. Из сел и деревень съезжались в Москву обозы с разной снедью, медленно двигались узкими улицами.