Шрифт:
Не заметили, как вошла Василиска в белом сарафане, остановилась у двери. Следом - девки-подружки. Олекса первым увидел, крикнул:
– Невеста вышла!
Все вокруг затихли. Василиска смутилась. Подошёл Данилка, подвёл её к столу.
– Э, нет, так негоже, - остановил их Олекса.
– Невесте песню играть!
Подняла Василиска голову, улыбнулась и тихо запричитала:
Спится мне, младёшенькой, дремлется, Клонит мою голову на подушеньку; Мил-любезный по сеничкам похаживает, Легохонько, тихохонько приговаривает.Песельницы подхватили, нежно выводя:
Спи, спи, спи ты, моя умница, Спи, спи, спи ты, разумница! Загонена, заборонена, рано выдана!Гости за столом шумно раздвинулись, усадили Василиску рядом с Данилкой в углу. По одну руку от молодых сел Борис Михалыч, по другую Олекса, и заходила ендова из рук в руки.
Дворский, обращаясь к Данилке, шутливо сказал:
– Добра жена - мёд, а худа - крапива. Так что, Данилка, коли Василиска будет тебе крапивой, на себя пеняй. По твоей просьбе из Сарая её выкупили.
Данилка нежно взглянул на Василиску, отшутился:
– Пусть будет и крапивой, всё равно хороша!
– Кабы не Данилка, я б на ней женился!
– под общий смех выкрикнул с другого конца Лука.
Поглаживая чёрную бороду, Олекса вставил:
– Чего зеваешь, гляди, сколько девок вокруг, заодно и женим!
Лука ничего не успел ответить, как дверь с шумом распахнулась, и на пороге выросла фигура Калиты. За его спиной виднелся воевода Фёдор Акинфич.
– Князь, князь!
– зашептали гости и разом стихли.
Данилка и Василиска поспешно поднялись из-за стола, с поклоном подошли к гостю.
– А негоже, негоже великого князя обходить!
– улыбаясь, Калита снял шубу, кинул её на ворох других шуб, сказал вошедшему вслед за ним воеводе: - Возгордился Данилка, как десятником большого полка стал!
Обняв Василиску, он тут же достал из кармана дорогой перстень, надел ей на палец.
– Носи, Василиска, пусть оно те счастье приносит. А те, Данилка, - Калита взял из рук воеводы саблю дамасского каления, - пусть рука твоя будет тверда, а глаз зорок, коли с врагом дело имеешь. И быть те отныне десятником большого полка.
Данилка бережно взял подарок.
Воевода промолвил:
– Служи, Данило, великому князю, как и доныне служил.
Глаза Калиты сердито сверкнули. Он повернулся к Фёдору Акинфичу, сказал громко:
– Не великому князю он служит, а Москве! Яко и ты, воевода, и я, и все мы!
Олекса поднёс гостям кубки с мёдом. Иван Данилович взял и, обведя всех взглядом, сказал:
– И сию первую чашу я пью за Русь - мать нашу, а вторую - за молодых.
– За Русь! За Русь!
– зашумели вокруг, поднимая кубки.
Калите нездоровилось.
Третий день знобило, болело горло. Иван Данилович пил травяной отвар, горячий мёд.
Но и хворого не покидали думы о главном. Поспешать, покуда ноги носят, взять под руку Москвы другие княжества, единить. Ан, не все князья и бояре в том смысл зрят, мыслят по своим норам отсидеться. Им бы себе урвать, не загадывают наперёд Москвы предназначенье.
Скрипнув дверью, вошёл дворский.
– А, Борис Михалыч, сказывай, какие вести? Поди, кое-кто из бояр радёхонек моей болезни?
Дворский откашлялся:
– Как знать, Иван Данилыч, может, и не совсем так, однако есть и такие, кому не всё по душе. Вот, к примеру, гулял ты у Данилки на свадьбе, а уж злоязыкие похихикивают, великий князь-де с холопом ручкуется.
Нахмурился Калита, крутнул головой:
– Спасибо, Борис Михалыч, не утаил. Мне боярское скудоумие известно. Не понять им, что не холопа Данилку честю, холоп есть холоп, а воина, коему время поспеет Русскую землю грудью закрыть.
– Устало сел на лавку.
– Ладно уж, Борис Михалыч, и великий князь - человек, передохну маленько. Но будет всем ведомо, от своего не отступлюсь.
С первыми заморозками Гаврила покинул лесовиков. Петрухе и Левше сказал:
– За добро ваше век помнить буду. И за то, что с Сагиркой помогли счесться, низкий поклон… Но не могу я боле тут оставаться, к земле меня тянет… Не нынче, так весной, всё одно уйду. Весной от земли дух такой, что душе покоя нет и руки по сохе чешутся… А допрежь, как в деревню идти, в Москву зайду, попытаю ещё раз счастья, может, хоть Меланью сыщу.