Егеря доставали из сум закуски, ставили на ковёр.

«Теперь в самый раз», - решил Александр.

–  Великий князь, - произнёс он, подходя к Гедимину, - выслушай меня.

Гедимин поднял на него глаза, нахмурился:

–  Что те, князь, надобно?

–  Хочу о деле с тобой говорить!

Гедимин недовольно заметил:

–  На охоте об охоте говорят.

–  А мне невмоготу боле.

–  Ну, коли так, - пятерней пригладил усы, откашлялся, - говори!

–  Я, великий князь, на помощь твою уповаю. Пойди со мной на Москву, помоги на отчий стол сесть.

Гедимин отрицательно покачал головой.

–  Нет, князь, воевать с Москвой мне нынче не время. Одно, что дружина моя всегда наготове противу рыцарей должна быть, а ещё, сам ведаешь, с Калитой у нас ныне ряда.

Александр запальчиво возразил:

–  Понапрасну не желаешь помочь мне. Калита уж ныне силён, и коли не остановить его, то скоро с помощью Орды вся Русь под ним будет. Тогда не мечтать Литве о Новгороде.

Гедимин внимательно поглядел на Александра, ответил:

–  О том и сам знаю!

–  Так чего же на ряду ссылаешься?

–  Ты, князь Александр, во гневе всё запамятовал. Москва и Литва нынче брачным союзом связаны. А посему не дам я те дружину и сам не пойду, а вот сына Нариманта неволить не буду. Желает - пусть попытает счастья.
– Сказав, Гедимин снова повернулся к убитому медведю.

Александр отошёл, взял у егеря коня, погнал к замку. Всю дорогу не покидала злость: «И тут хитростью взял Калита…» На полпути его догнал Колыванов, поехал рядом.

–  Готовьсь, Митрий, скоро на Русь уедем, - первым нарушил молчание князь.
– Наримант с нами едет. Хоть и небольшая у него дружина, да ничего не сделаешь. Не желает Гедимин воевать с Калитой… Ну да нам кабы хоть Псков принять, а там, придёт время, может, хан в Орде сменится, мы в Тверь вернёмся.
– И неожиданно погрозил кулаком невидимому врагу: - Погоди ещё, князь Иван, радоваться.

«В ту же зиму приведена была князю Семёну Ивановичу княжна из Литвы, именем литовским Айгуста, и крестили её, и названа была в святом крещении Анастасия, и был пир велик в Москве, свадьба князю Семёну…» - записал отец Власий.

Постарел и осунулся старый летописец за последние годы. Совсем белыми стали взлохмаченная борода и космы.

Со смертью митрополита Петра был взят Власий летописцем к великому князю, дабы каждодневно повествовал, что совершается в великом княжестве Московском.

Власий, кряхтя, отошёл от трёхногого высокого столика, лихорадочным взглядом окинул своё убогое жилье: жёсткое ложе, табурет, у печки охапка берёзовых дров. На ум пришла разгульная свадьба у княжича Семена, на которой были многие князья русские: тверской, рязанский, суздальский, ростовский, юрьевский, пронский.

Съехались князья в Москву по первому зову великого князя, смирили гордыню. Знали - за Иваном Орда. Да и сама Москва не та, что была при Юрии. Поднялась! Ох как поднялась! Всё то в короткое время совершилось, руку Москвы не токо Тверь и Псков, но даже сам Новгород испробовал. А в прошлое лето московская дружина Ростов разорила. Пришлось князю Василию смириться.

Довелось отцу Власию на княжьем пиру услышать, как говорил хромой рязанский князь Коротопол суздальскому Константину Васильевичу:

–  У Москвы что ни день, то сельцо новое, то город. Умер Андрей Угличский, всё Ивану завещал, скончался дмитровский князь Борис - Дмитров Москве отошёл. А тут на хребте Орда висит, и не только мужики, но и бояре от неё спасенья в Москве ищут.

Константин согласно кивал. В разговор вмешался ростовский князь Василий.

–  Фёдор Галичский глаза вот-вот закроет. Верно, тоже удел свой Москве отпишет.

Князья так увлеклись, что и не заметили подошедшего Калиту. Нахмурившись, тот сказал с укоризной:

–  Пора уразуметь вам, что Русь тогда сильна и славна, когда повинуется старшему. И не потому, что так Иван хочет. Люд со всей Руси тянется к Москве. А князья же наши сели гузнами на родительские столы, аки псы на сене, и не помышляют о всей Руси!

Отец Власий с княжьего пира поспешил к себе и всё слышанное записал.

Припомнив всё это, старый монах прошёл в угол, где на полках ровными рядками лежали трубочки летописей, с любовью провёл по ним сухой обескровленной рукой, с горечью подумал:

«Донесут ли годы до потомков сей нелёгкий труд? Проведают ли они о столь памятном времени, когда встала Русь?
– И тут же твёрдо решил: - Проведают! Бо о том не токмо аз повествую, но и иные летописцы».